Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

И здесь била в глаза загадка: каким же в таком случае образом уживались на протяжении столетия в дооприч- ной России абсолютная монархия с аристократическим персоналом, если с самого начала, еще при деде Грозно­го, «характер этой власти не соответствовал свойству пра­вительственных орудий, посредством которых она долж­на была действовать»? Или точнее, почему их органичес­кая несовместимость не мешала им жить тихо и мирно при Иване III, а при его внуке вылилась вдруг в смертельную борьбу? Согласитесь, тут ведь и впрямь что-то очень странное.

Решение загадки, предложенное Ключевским, двояко. Во-первых, полагает он, невозможная эта комбинация бы­ла возможна лишь до тех пор, покуда обе стороны ее не замечали. А во-вторых, просто «царь не ужился со своими советниками. При подозрительном и болезненно возбуж­денном чувстве власти он считал добрый прямой совет по­сягательством на свои верховные права, несогласие со своими планами — знаком крамолы, заговора и измены». В результате «он неосторожно возбудил старый вопрос об отношении государя к боярству — вопрос, который он не в состоянии был разрешить и которого поэтому не сле­довало возбуждать»98. Здесь и вступает в игру личный ха­рактер царя Ивана. Неуживчивый оказался монарх, скан­дальный.

Ключевский признает, что до того, как Грозный опро­метчиво «возбудил вопрос», сотрудничество единолично­го лидера («абсолютной монархии») с Боярской думой («аристократическим персоналом») шло в Москве очень даже гладко. Противоречия, возникавшие между лидером и боярами улаживались, не достигая уровня политической конфронтации. «Ее [Думы] строй, авторитет и обычный порядок делопроизводства как будто рассчитаны были на неколебимое взаимное доверие ее председателя и совет­ников, свидетельствовали о том, что между государем и его боярством не может быть разногласия в интересах, что эти политические силы срослись между собой, при­выкли действовать дружно, идти рука об руку и что идти иначе они не могут и не умеют. Бывали столкновения, спо­ры, но не о власти, а о деле; сталкивались деловые мне­ния, а не политические притязания»99.

И даже естественное — по мере роста и усложнения го­сударства — развитие «бюрократического правительст­венного персонала» не могло нарушить этого исторически сложившегося порядка. Подчиняясь непосредственно го­сударю, приказная бюрократия превращалась в аппарат исполнительной власти, не претендуя на участие в приня­тии политических решений. Короче, и тот и другой прави­тельственный персонал имел в системе абсолютной монар­хии свои, отдельные, не перекрещивавшиеся друг с другом и оттого не противоречившие друг другу функции.

Но все это лишь до момента, покуда никто не замечал их органической несовместимости. Случайностью было лишь то, что заметил ее именно царь Иван. Отсюда — кро­вавая баня, которую мы обсуждали. Вроде бы понятно. Но въедливый читатель все равно ведь мог бы спросить: даже если Грозный по какой-то причине не заметил бы и не взорвал эту бомбу замедленного действия, встроен­ную, по Ключевскому, в московскую политическую маши­ну, где гарантия, что не взорвал бы ее какой-нибудь дру­гой царь? Пусть не в середине XVI века, а, допустим, в кон­це. Или даже столетием позже. Пусть не в форме опричнины, а как-нибудь еще (задумывался ведь и сам царь Иван просто о поголовном «истреблении вельмож» в стиле древнеримских проскрипций100). Не в деталях ведь, не в характере того или иного царя суть, а в политической.