Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

– Ох, сыночки мои родные, что ж мне теперича делать? Ноги уж не те, что раньше, утомилась я, проголодалась, – с этими словами старуха присела на большой плоский валун, извлекла откуда-то из-под плаща узелок и неспешно развязала.

Выложила на камень чистую тряпицу, краюху хлеба, шмат сала, несколько желтых огурцов, два вареных яйца, а, в довершение всего, оплетенный вербовой лозой глиняный жбанчик с плотно притертой крышкой. Стражники переглянулись и, не сговариваясь, спешились. Подошли ближе, принюхались – от жбана явственно тянуло крепким хмельным духом.

– Угощайтесь, служивые, присаживайтесь, в ногах правды нет, – голос старухи сочился благожелательностью и радушием.

Носатый, темноволосый Трун почесал взмокший под шлемом затылок и призывно подмигнул Щупаку:

– А что, давай уважим хорошего человека, доставай наши кружки, не каждый день тут люди появляются да еще и потчуют.

– Отчего ж не каждый, соколики? И для чего, коли не секрет, вы тута поставлены, неужто каменюку эту охраняете? – изумлялась старушка, наливая доверху услужливо подсунутые ей берестяные кружки с деревянными донцами. – Пейте да закусывайте, люди добрые.

– Ты что, не слыхала о нашем змее трехглавом? – вопрошал Щупак, смачно хрупая луковицей.

– Отродясь не слыхивала, служивый, откуда мне слыхать про страсти такие? В наших краях змеев не водится. Ужаки толечко, так я их с детства опасаюсь. Пошла в прошлом году с внукой за ажинами[21], а там эта страсть на кусте висит, утренним солнышком обогревается, толщиной с твою руку! Так поверишь, бежала я оттуда почище молодухи какой, внука еле угналась. А уж змея с тремя головами увидеть… Упаси Белобог! Я о таких и не слыхала.

– Ух, и темная ты, бабка.

Старший стражник приступил к трапезе обстоятельно: постучал коричневым яйцом об рукоять меча, медленно очистил скорлупу, посолил, отхлебнул из кружки хмельного напитка, закусил и только потом начал рассказ:

– Ну, так и быть, расскажу. Я-то все своими глазами видал, своими ушами слыхал. Случилось это лет шесть назад… точно, шесть, в тот год, как град выпал размером со сливы и побил весь урожай капусты. Ввалился как-то в трактир к усатому Никите мужичонка один, с виду невзрачный, серый какой-то, будто пеплом присыпанный, спросил пива похолоднее да рыбы к нему вяленой. Расплатился чистым серебром, и такая монетка на вид странная, старинная али ненашенская. Пьет да все оглядывается, будто гонится за ним кто. Ну, народу, понятно, любопытно стало, принялись расспрашивать, как водится, что да откуда? Сама посуди, новости в здешние края редко доходят, у нас – новость, а в столицах про то и позабыли давно. Люди короля того реже бывают, что им делать в Немых-то горах?

– Так, милок, так, – поддакнула старуха, подливая в кружки – и откуда только оно бралось в небольшом с виду жбане? – хмельного зелья, оказавшегося зеленым вином с легким ароматом аниса. – У нас всех-то новостей, что старик столетний преставился на жальник да у соседа рябая свинья в потраву забрела.

– Вот-вот, и у нас так же, а тут незнакомец, да еще странный какой-то, – продолжал Трун, аккуратно пристраивая на кусок хлеба добрый шмат сала с розовыми прожилками. – И отвечает этот мужик, что был он, оказывается, три года в плену у жуткого дракона трехглавого, Змиуланом прозываемого. Облюбовал якобы этот поганец наши горы, устроился на самой вершине, в пещере, а перед тем побил цельное западное войско, против него высланное. Косточки-то людские до сих пор белеют среди каменьев да кустов, дождями частыми моются да солнцем безжалостным сушатся. А доспехи железные уж ржавчиной покрылись, трава сквозь дыры растет.