Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Магистратуры, или формы полномочий, становятся взаимозависимыми в той мере, в какой они разделяют эти четыре модуса власти. В таком случае избрание магистратов должно само быть своеобразной магистратурой и входить в сложную систему распределения власти. И Джаннотти, и Гвиччардини считали Флоренцию и Венецию правлениями popolo и libertà, потому что в обоих городах (по крайней мере в те периоды, когда Флоренция была республикой) существовал Большой совет, распределявший все должности. Следующая проблема, во всяком случае для тех, кто привык мыслить в аристотелевских и гуманистических категориях, заключалась в том, должен ли был Совет как собрание всех граждан обладать какими-то еще функциями, кроме избирательной. С одной стороны, можно, хотя, как мы знаем, не так уж просто, приписать массе граждан интеллектуальные способности, позволявшие им принимать решения другого типа. С другой – можно отрицать у них наличие самостоятельных способностей, считать, что для принятия любого конкретного решения нужна соответствующая группа, составленная из представителей элиты или «немногих», и свести роль Большого совета к наблюдению за тем, чтобы при избрании таких групп, которые можно теперь назвать «магистратурами», соблюдались условия равенства и безличности. Как мы видели, последнее утверждение составляло суть позиции Гвиччардини. Джаннотти, несколько лет спустя писавшему о флорентийском правлении как верховенстве народа, надлежало решить, является ли контроль над выборами достаточной гарантией, или Большой совет также до некоторой степени должен был вмешиваться в осуществление трех других полномочий, составляющих nervo della repubblica.

Впрочем, когда Джаннотти писал о Венеции, ему не требовалось размышлять над подобными вопросами. Ограниченная численность венецианского гражданского коллектива препятствовала делению его на ottimati и popolo. Он мог закрыть глаза на последствия того обстоятельства, что Совет не обладал никакими полномочиями, помимо избирательных, по крайней мере такими, на которых стоило бы задерживать внимание читателей. Наоборот, в контексте Флоренции это навело бы на мысль о явном элитизме. Отмечая, что проекты новых законов выносятся на обсуждение в Совет приглашенных, он вскользь упоминает, что в утверждении некоторых законов участвует и Большой совет, если в ведомстве, от которого исходит предложение, полагают, что необходима гарантируемая таким образом maggior riputazione660,661. Сосредоточившись исключительно на избирательной системе венецианского Совета, он подробно останавливается662 на основной составляющей «мифа о Венеции», о которой мы пока успели сказать немного: сложном и завораживающем процессе выдвижения кандидатов, голосования и жеребьевки, который так любили наблюдать и описывать те, кто приезжал в республику. Считалось, что посредством различных материальных приспособлений – скамей, на которых люди рассаживались в произвольном порядке, но с которых вставали в определенной последовательности, дабы проголосовать; ящиков, из которых наугад вынимались имена и числа, но в которые можно было тайно опустить бюллетень «за» или «против», – венецианцы, скажем так, механизировали virtù. Точнее, они соединили элементы случайности и выбора так, чтобы каждый избиратель ясно сознавал возможные альтернативы и был свободен от какого бы то ни было давления и соблазна, которые могли бы побудить его проголосовать кому-либо в угоду, а не осуществить разумный выбор наиболее достойного кандидата. Если считать – а это вполне возможно, – что virtù заключается в принятии решений, направленных к общему благу, и если считать sala del consiglio grande663 физическим приспособлением огромных масштабов для устранения сторонних влияний и обеспечения – почти в принудительном порядке – рациональности выбора ради общего блага, такое выражение, как «механизация virtù», даже будучи анахронизмом, представляется применимым к венецианскому правлению. Убежденность, что венецианцы смогли этого добиться, была не менее существенным компонентом mito di Venezia, чем образ совершенного равновесия в духе Полибия.