Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Первый олигархический заговор раскрывает Белов еще в 1498 году, когда бояре якобы вынудили Ивана III венчать на царство не сына Василия, а внука Димитрия. Получает­ся, что олигархическая интрига против Грозного началась тогда, когда он еще и родиться-то не успел. И единствен­ной силой, которая вступилась за готовую упасть храмину русской государственности, оказались «дьяки партии Со­фьи». Удивительно ли, что в контрзаговоре в пользу Васи­лия «не было ни одного боярина»?

И дальше история пошла крутиться по этой модели: са­моотверженные выходцы из народа в лице дьяков то и де­ло расстраивают коварные козни бояр-олигархов. До са­мого 1565 года, когда царь наконец их уничтожил. «Гроз­ный, — пишет Белов, — это ответ боярству на его узкую и эгоистическую политику... Грозный отвратил от России опасность господства олигархии. [Без него] Россия пре­вратилась бы во вторую Польшу»86.

Такова вкратце концепция Белова. Только на первый взгляд кажется она достойной пера бедного Горского. В действительности Белов делает то же, что Кавелин — только в новом ракурсе. Первым в русской историогра­фии поставил он вопрос об альтернативе самодержавной государственности. И пришел к выводу, что никакой аль­тернативы, кроме «превращения во вторую Польшу», у России не было. А это очень серьезно: судьба Польши символизировала политическую дезинтеграцию и утрату национального бытия. Будь она и впрямь единственной альтернативой самодержавию, то избежать ее оказыва­лось императивом. Любые жертвы были для этого оправ­даны. Тут был логический капкан огромной силы, в кото­рый попались впоследствии не только советские истори­ки, но и классики русской историографии.

Если бы читатель мог спросить у Белова, что принесла с собою победа его славной «партии дьяков», кроме за­крепощения крестьян, тотального террора, Ливонского разгрома, стыда и позора России, он ответил бы: Да, уста­новление самодержавия принесло стране много несчас­тий, но что поделаешь,если другого способа сохранить ее независимость не существовало? И это, согласитесь, был бы сильный ответ. Потому и заслуживает аргумент Белова подробного рассмотрения.

Удобнее всего сделать это, сравнив судьбу наместничьих «кормлений» в польско-литовском государстве и в Моск­ве. В первом случае они послужили отправной точкой для постепенного «оседания» наместников в областях, отдан­ных им для прокорма. Осев, они, естественно, обзаводи­лись собственной политической базой, превратившись в конце концов в бесконтрольных по сути правителей «сво­их» областей, обладавших к тому же решающим влиянием в Думе (или «Раде», как называлась она в Польше-Литве). Ключевский замечает, что «наиболее влиятельной силой в составе Рады, «переднюю» или «высшую» Раду [своего рода Политбюро] образовали главные областные управи­тели, воеводы, каштеляны и старосты»87.