Дождь как из ведра. Сижу целый день дома. Грустно.
Меня обидел, то есть, вернее, огорчил, Берсенев. Впрочем, это не в первый раз. Третьего дня от Станиславских ушел с Хохловым на именины к Николаю Григорьевичу [Александрову] за пять минут до меня, и я в третьем часу ночи возвращалась домой одна.
Мелочь, но в этой мелочи – все его отношение ко мне. И когда я вспоминаю нашу близость как раз накануне, мне делается противно, досадно, стыдно. Что же нас сближает? Неужели только мужчина и женщина? Даже этого нет. Он не Ленин.
Он помогает мне забываться. От чего-то уходить. От воспоминаний моей любви. Петербург слишком полон Васей, моей любовью. И мне все хочется опуститься. Ниже и ниже, чтобы сказать себе: так тебе и надо и никакой любви в тебе нет.
Мои отношения с Берсеневым – это мой грех. Мое паденье.
Мое паденье. После Васи – Берсенев.
После красоты – безобразие.
После любви —
Мое паденье.
Сознательно. Чтобы заглушить, [убить. – зачеркнуто], задавить ту любовь, которая еще так живет, так мешает.
А может быть, я лгу себе. И никакой любви нет. Не понимаю.
Раньше я не знала Берсенева. И была вера в него, и было увлечение. А теперь вижу его насквозь, смотрю на него сверху вниз и лгу ему, и – мой грех. Мое паденье.
[Я хочу проститься с тобой и сказать тебе мое последнее слово. Когда я думаю о расставании с тобой, когда я вошла сейчас к себе в комнату и осталась с твоими красными розами, и мягкие сумерки охватили мою душу, и все приостановилось. И мягкие сумерки тихо обняли, коснулись меня с легким трепетом, нежной лаской. Я вдруг мгновенно… Душа мягко вспыхнула и сказала себе: последнее слово – люблю. И оно было такое же, как первое. – зачеркнуто.]
14 [мая 1913 г.]
Утренний спектакль «Катерина Ивановна». Лужский с цветами. Германова – разговор. Муратова. Цветы от Марии Петровны [Лилиной]. Цветы от Васи – красные розы. От Успенской767. От Румянцева. От группы сотрудников. От девушек. В середине спектакля от «товарищей».
В 4‐м акте – плакала. Жалко. Жалко всего. После акта по дороге в уборную истерика. Книппер и Качалов с двух сторон. Москвин сзади. Потом Боткина в уборной и Зарудный768.
Обед с Ваничкой [Берсеневым] у Кузнецова. По дороге нашла пуговицу с якорем и молоточком.
Вечером – Федоров – [врач. – более поздняя приписка].
После Мольера с Васей «У Альберта»769– клекса770.
Поцелуй. Набережная.
Такая тоска, что хотелось умереть. Такая обида. Такое горе.
Дома. Волна – страданья.
Опьянела от слез.
Шатаясь, бросалась с кресла на кресло.
[Прощай, милый!
Ты слышишь?
Мое последнее слово, как и мое первое!
Люблю тебя!
Прощай!
Моя последняя вера и как моя первая.
Один ты… – вымарано.]
15 [мая 1913 г.]
Утро.
Тяжесть. Дождь. У Марии Петровны [Лилиной] с Костей [К. С. Станиславским]: «На операцию благословил, а туда – нет: эксплуатация искусства. И помните, что искусство мстит за себя»771. Холодный. Сухой. Ушел – я заплакала. А потом ничего.
Дома. Вася. Посмеялись над вчерашней клексой.
Берсенев.
Уехали.
Вечер – у Боткиных.
16 [мая 1913 г.]
Завтра уезжаю, если достанут билет.
17 мая [1913 г.]
Уезжаю. Начинается новая жизнь.
Уезжаю. Что-то даст Бог.
Солнце. Тепло. Смутно на душе. Только бы не «зарезали» в Москве.
Новая жизнь.
Переступаю772.
Тетрадь 12. 21 мая 1913 года – 3 июня 1914 года
21 мая [1913 г.]. Вторник
12 ночи.
О Васе, о театре нет времени думать.
Все разом оторвало.
Вихрь. В этом вихре всё: страх операции, тоска по оторванному, ревность Васи, поиски квартиры773, заботы о всяких мелочах.
Всё вместе. Волны ощущений.
Голова болит.
Послезавтра на ночь меня увезут.
Так боюсь, так боюсь774.
23 мая [1913 г.]. Четверг
Ужасающее состоянье.
Сегодня вечером [увозят].
Вчера ночью почти наяву все видела разных зверей: свинью, собаку.
Вчера все был страх помешательства.
Ужасно. Ужасно.
вернуться
767
Успенская Мария Алексеевна (1887–1949) – актриса, педагог. В труппе МХТ и Первой студии с 1911 по 1924 г. Осталась в США после американских гастролей МХАТа. В 1928 г. вместе с Р. В. Болеславским организовала Американский лабораторный театр. В 1932 г. открыла в Нью-Йорке театральную школу. Играла на Бродвее, снималась в кино.
вернуться
768
Зарудный Сергей Митрофанович (1865–1940) – правовед, сенатор, из рода Зарудных, давшего много людей искусства, певцов, художников, композиторов. Много лет служил в Министерстве юстиции. После 1917 г. работал в Эрмитаже в отделе гравюр. Его связывала дружба с целым рядом артистов МХТ – О. Л. Книппер-Чеховой, В. И. Качаловым, М. П. Лилиной.
вернуться
769
«У Альберта» – ресторан «Французский» (таково его официальное название) на Невском просп., 18, назывался также «Альберт» или «Альбер» (от имени владельца – Альберта Петровича Бетана) и именно под таким названием был известен всему Петербургу. Имел он вполне демократичные цены, удерживать которые владельцам позволяло расположение в самой людной части Невского проспекта, во втором этаже дома прямо над лавкой знаменитого веерного мастера Фр. Треймана. Это обеспечивало постоянную клиентуру. Ресторан, открывшийся в начале XX в. и просуществовавший вплоть до первых лет советской власти, охотно посещали Н. С. Гумилев и М. А. Волошин, А. Т. Аверченко и А. Грин, К. А. Сомов и В. Ф. Нувель, Вс. Э. Мейерхольд и С. А. Ауслендер, А. Н. Толстой и Тэффи, Н. И. Кульбин и С. Ю. Судейкин. Этот ресторан с ностальгией вспоминал в 1920‐е гг. его завсегдатай М. А. Кузмин: «Стал вспоминать я, например, / Что были вёсны, был Альбер, / Что жизнь была на жизнь похожа, / Что были Вы и я моложе…»
вернуться
770
…клекса. – Вероятно, этим словом А.Г Коонен обозначает недоразумение.
вернуться
771
У Марии Петровны с Костей [К. С. Станиславским]: «На операцию благословил, а туда — нет: эксплуатация искусства. И помните, что искусство мстит за себя». – А. Г. Коонен, принявшую бесповоротное решение о переходе в Свободный театр, мучила реакция К. С. Станиславского, и она надеялась на объяснение и примирение: «Недолго думая, я поведала обо всем Марии Петровне. Сказав, что после окончания петербургских гастролей мне сразу же придется лечь на операцию, я стала умолять ее убедить Константина Сергеевича благословить меня. <…> Когда я вошла, Константин Сергеевич стоял у окна, спиной ко мне. Обернувшись, он подошел и, быстро перекрестив меня, сказал: – Благословляю на операцию. А что касается всего другого, переломаете себе руки и ноги и останетесь калекой» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 166–167). А. Г. Коонен явно пыталась смягчить ситуацию и отчитываться К. С. Станиславскому о подготовке к операции: «Результат консультации Вам уже известен от Руднева. Посылаю еще мненье хирурга Богородского, который был у меня отдельно. Я написала ему четыре вопроса, на которые попросила написать ответы. Чувствую себя хорошо. В среду буду играть, с четверга репетировать» (А. Г. Коонен – К. С. Станиславскому. Автограф. [Без даты] // Музей МХАТ. Ф. К. С. № 8740), но пробиться через обиду и ожесточение было трудно. Подлинное примирение К. С. Станиславского с А. Г. Коонен состоится лишь спустя годы: «Константин Сергеевич был непримиримым и беспощадным. Когда я ушла из театра, несмотря на прощальное свидание с ним, устроенное по моей горячей просьбе М. П. Лилиной, он не здоровался со мной в течение 10 лет» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 23–24). Однако «10 лет», как следует из записи от 18 ноября 1918 г., явное преувеличение. О причинах ухода А. Г. Коонен из МХТ К. С. Станиславский задумывался неоднократно. Так, в конце февраля 1914 г. он писал Л. Я. Гуревич: «В прошлом году, после трех лет занятий, ушла Коонен. Теперь после четырех лет работы – уходит Гзовская. Не пойму, почему от меня ученицы разбегаются. Во мне ли есть какой-то недостаток или так и полагается, чтоб все, или большинство, доходили до врат искусства и, дойдя до самой сути, изменяли ему?» (Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 371).
вернуться
772
Конец дневниковой тетради. ЦНБ СТД РФ. Рукописный фонд. А. Г. Коонен. Тетрадь 3. 1912–1913.
вернуться
773
…поиски квартиры… – Переезд на новую квартиру по адресу: ул. Спиридоновка, д. 16, кв. 16, А. Г. Коонен объясняла так: «Вдруг вспомнив, что в Свободном театре мне положено большое жалованье, я решила: необходимо переехать в новую квартиру. Сказано – сделано. Через несколько дней мы всей семьей уже въезжали в дом Минца на моей любимой Спиридоновке» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 174).
вернуться
774
Так боюсь, так боюсь. – О том же А. Г. Коонен пишет письмо О. Л. Книппер-Чеховой: «Я в отчаянном страхе. В субботу… будут меня резать – ложусь в четверг в лечебницу Руднева, нервничаю ужасно. Самое отвратительное – идти на операцию здоровой, нервы напряжены до такой степени, что мне кажется, не дотяну до операции» (Музей МХАТ. Ф. К–Ч. № 3064. Л. 2).
