Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Ясно, что вопрос был для него риторический. Но то, что было просто для примитивного монархиста времен Каве­лина, становится сложнее для наших современников. Да, впрочем, и для современников Горского это было не так уж просто. Наследник Курбского в XIX веке, бежав­ший, как и он, из родной страны и не сложивший, как и он, оружия в изгнании, Александр Герцен так объяснял свой поступок: «Мы не рабы нашей любви к родине, как не ра­бы ни в чем. Свободный человек не может признать такой зависимости от своего края, которая заставила бы его участвовать в деле, противном его совести»66.

Россия может быть горда, что выработала взгляд на взаимоотношения патриотизма и свободной совести, го­сударства и личности, который слышим мы в словах Гер­цена. Но это не был взгляд большинства в его время. Большинство представлял как раз Горский. И для его еди­номышленников Герцен был таким же изменником, как Курбский, «властью тьмы, подрывающей самые основы нашего государственного строя»67.

Во всех случаях, когда возникал призрак конфронта­ции между личностью и государством, большинство это неизменно оказывалось на стороне государства — и по­литический эмигрант был открыт для обвинения в измене. Герцен превосходно понимал, что, протестуя против кро­вавого подавления восставшей в 1863-м Польши, он со­вершает политическое самоубийство. Но мог ли он посту­пить иначе? «Если никто не сделает этого протеста, — пи­сал он, — мы остаемся одни с нашим протестом, но не оставим его. Повторять будем мы его, чтобы было свиде­тельство, что во время всеобщего опьянения узким патри­отизмом были же люди, которые чувствовали в себе силу отречься от гниющей империи во имя будущей, нарожда­ющейся России, имели силу подвергнуться обвинению в измене во имя любви к народу русскому»68.

Перебью себя на минуту, чтоб сказать, что все это я впервые процитировал в статье «Альтернатива», опубли­кованной в Москве в 1974 году, противопоставив поведе­ние Герцена «псевдопатриотизму рабского большинства, живущего лишь сегодняшним днем и тем, что сегодня ука­жет ему начальство». Едва ли удивится читатель, что имен­но эта моя статья послужила поводом для моего собствен­ного изгнания из СССР.

НА СТОРОНЕ ТИРАНА

Вернемся, однако, к проблеме политической эмигра­ции. На самом деле Герцен был лишь первым, кто нашел в себе силы «подвергнуться обвинению в измене». За ним последовали сотни русских оппозиционеров — от народ­ников до социал-демократов. Самыми известными из них были Георгий Плеханов, проведший в изгнании почти всю сознательную жизнь, и Владимир Ульянов, боровшийся, как и Курбский, за поражение своего правительства, а ста­ло быть — по логике государственников, — против свое­го отечества. Естественно, все они одинаково были в гла­зах большинства изменниками, всех судили, как Горский князя Андрея.