Луна и солнце [The Moon and the Sun]

— Из сочувствия к неразумной твари?! — воскликнул Иннокентий и с озабоченным видом повернулся к Иву. — Меня беспокоит, что вы уделяете русалке столь много времени. Возможно, сами того не желая, вы совершаете серьезную ошибку.

— Я лишь ищу истину, по завету Господню, — осмелился перечить Ив.

— И вы полагаете, что истина Господня ведома вам лучше, чем мне? — оскорбленно возразил папа.

— Нет-нет, помилуйте, ваше святейшество, я лишь тщусь познать волю Божью, изучая сотворенный Господом материальный мир.

— Вам следовало бы постигать Слово Божье, — упрекнул его Иннокентий, — а не преклонять слух свой к измышлениям демонов.

— Демоны лгут! — воскликнула Мари-Жозеф. — А Шерзад говорила только правду!

— Не вам решать, что правда, а что нет, мадемуазель де ла Круа, — наставительно произнес его святейшество.

— Неужели Шерзад хоть раз солгала? Она говорила только правду, пусть горькую, но правдой от этого она быть не перестает.

— Вы поступили бы достойнее, если бы исполняли повеление моего предшественника: удел женщин — молчание и послушание.

— Даже у женщин есть душа. Шерзад — женщина. Убить ее означает совершить смертный грех.

— Вы намерены учить меня, что есть грех?

Воцарилось безмолвие, с каждым мгновением делавшееся все глубже и глубже. Ничто не нарушало его, кроме шуршания шелка, протягиваемого мадам де Ментенон сквозь ткань.

— Полагаю, моя сестра права, ваше святейшество, — нашел в себе силы произнести Ив.

— Вот как? В самом деле? — осведомился его святейшество. — Вы обсуждали с морской тварью бессмертие души? Обсуждали с нею христианскую веру? Вы обратили ее?

— Нет, ваше святейшество.

— Тогда что заставляет вас предположить, будто ваша сестра права, а Церковь заблуждается?

— Не заблуждается! — горячо воскликнул Ив. — Я лишь полагаю, что Господь сподобил меня стать свидетелем чуда. Возможно, он возвысил морских тварей, даровав им человеческий разум!

— Это создание безобразно и нелепо, — возмутился его святейшество. — Оно ничем не напоминает человека!

— Шерзад не столь безобразна, как я, — неожиданно произнес граф Люсьен голосом нежным, словно лепестки роз: прекрасным, совершенным, без шипов. — А ведь я человек. Впрочем, конечно, я очень богат.

Мари-Жозеф едва удержалась, чтобы не броситься к нему, не обнять, не крикнуть, что он совсем не такой, что он великолепен.

Иннокентий встал с кресла и в ярости воззрился на Люсьена:

— Вы отрицаете существование Господа! Может быть, Великий инквизитор был прав. Возможно, вы и эти уродливые твари действительно дьяволово отродье!

— Мои родители были бы весьма оскорблены, если бы им довелось это услышать, — невозмутимо произнес Люсьен.

— Полно, Кретьен, оставьте свои атеистические шутки, — сказал его величество.

— Кретьен! — Его святейшество с отвращением выплюнул это слово, которое обыкновенно произносил с благоговением. — Само ваше имя — издевательство над всем, что дорого верующему.