Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

14 августа. Всю ночь подвозили раненых; больше всего досталось бедным подольцам. Сейчас привезли нашего дорогого Туркестанца — полковника Генерального штаба Боголюбова 2-го, страшно раненного в живот навылет[590]; положение почти безнадежное; он в полной памяти, узнал меня, просил поместить в мою палату. У нас так все переполнено, что мои старания поместить его в отдельной комнатке не удались. Хотя я его хорошо устроила в большой светлой комнате, но пока вместе с двумя другими офицерами, тоже, как и он, тяжело раненными. Доктор сейчас осмотрел и перевязал его, найдя рану очень серьезною и положение крайне опасным. Хлопот сегодня было более обыкновенного, так как многие раненые народ относительно аппетита все здоровый, а наша лазаретная пища им не по вкусу. Для раненых офицеров удалось, впрочем, устроить кухню, договорившись с кухаркой из монахинь. На первый раз угостили их недурно, и все остались очень довольны. Чтоб улучшить пищу и солдатам, я упросила доктора для более слабых выписывать лучшие порции: курицу, котлеты, яйца, молоко, и доктор согласился.

17 августа. Получила записку от мужа[591]. Его с полком отправили на скалы орлиного гнезда, на гору Св. Николая. Позиция эта передовая — турки всего в 600 шагах. Муж пишет, что теперь пока спокойно, что главные силы турок отошли, оставив против нас небольшой отряд, пока не выждут результатов с Плевной, где идет теперь жаркая битва. Вблизи горы Св. Николая воздух ужасный: прилегающие скаты и овраги усыпаны турецкими трупами, которых никто не подбирает. Трупы уже начали разлагаться. Сегодня приезжал из главной квартиры генерал Непокойчицкий, осматривал все позиции и велел всех офицеров, участвовавших в пятисуточном бое на Шипке, с 9–13 августа, представить к наградам. Долго ли мы простоим на Шипке и пойдем ли вперед — никому не известно. Сегодня мы отправили большой транспорт раненых в Тырново.

19 августа. Вышло новое распоряжение: со слов всех вновь прибывающих раненых и больных, тотчас по их приезде, еще не снимая с подвод, записывать их имя, фамилию, место службы, полк и т. д. Пришел транспорт, и мне поручили, вместе с доктором и фельдшером, переписать вновь прибывших. Перенося острую боль ран, усталые и измученные от дальней дороги, томимые жаждой, жарой и мухами, бедные раненые ждут с нетерпением, чтобы поскорей на покой, чтобы сняли с этих ужасных транспортных телег, уложили бы и перевязали бы поскорей, а мы их переписываем; из-за желания облегчить не больного, а себе канцелярскую работу терзают раненых бесчеловечно; сердце за них болит. Я упросила разрешить по крайней мере раздать им пищу и вино, чтобы поскорее подкрепить усталых. Мне сказали, что собираемые сведения почему-то необходимы для науки! С перепиской и распределением по палатам мы втроем провозились от 3 часов пополудни до 10 часов вечера; под конец работали при фонарях, перевязку же окончили лишь к рассвету. В числе вновь прибывших больных назначили в мое отделение одного ветеринарного врача в страшном дифтерите; немало было хлопот для помещения его в монастыре: надо было придумать решение, успокаивающее всех. Чтобы не подвергать раненых заразе, я упросила игуменью уступить нам еще одну келью в конце здания; комнатка эта совсем отдельная и не имеет прямого сообщения с остальными кельями.