Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Июля 27-го. Только что начала засыпать, как была разбужена в 3 часа ночи и потребована к больным: привезли раненых из-под Ловчи. Скобелев делал рекогносцировку, результатом которой пока было несколько человек убитых и 22 раненых: большинство казаки; они страшно искалечены, жаль смотреть на них, в особенности один производит тяжелое впечатление: он ранен в живот навылет и страдает страшно; его стоны душу раздирают, тем более что помочь почти ничем нельзя. Старший доктор назначил мне восемь человек для перевязки; в их числе два казака, оба сильно страдают, но с большою твердостью переносят перевязку, даже не поморщатся (у одного прострелено бедро, а другой ранен в грудь навылет). Раненые до того симпатичны, что я стараюсь угадывать их желания и стараюсь всеми зависящими от меня мерами облегчить их страдания, за что и они благодарно смотрят на меня. Как ни тяжело видеть страдания, но я все же очень рада, что опять у дела; опять чувствую, что я нужный человек. Только к вечеру, после вечерней перевязки, я кое-как доплыла до своей палатки; она вся в воде, хотя ее и окопали со всех сторон канавами и завесили войлоками, но все же внутри палатки страшная сырость. Вероятно, завтра буду больна, так как сильно промочила ноги; галоши утонули в грязи, и я весь день путешествовала в мокрых сапогах и собираюсь еще и ночью сходить по палатам: ведь труднораненые спать не могут, а санитары и фельдшер верно уснут. Все раненые поручили мне на сохранение свои деньги; много времени ушло на записывание имени каждого и количества полученных мною денег и затем адресов их родных, для пересылки им в случае смерти страдальцев.

Июля 28-го. Старший доктор приказал как можно скорее перевязать и накормить раненых и отправить их в Тырновский подвижной госпиталь. Мне с большим трудом удалось упросить его оставить моих 8 человек у нас здесь, пока им не станет несколько лучше. Нет слов выразить их радость при моем известии, что они остаются на моих руках еще несколько времени. Самый лучший хирург пользует моих больных, и я как-то особенно привязалась к этим раненым, в особенности к двум казакам; мне грустно подумать о том, что предстоит их отправить отсюда чрез несколько дней в тяжелых страданиях: иначе нельзя, ибо мы в таком положении находимся, что каждую минуту можем получить приказание выступить, а между тем, если б удалось продержать их при хорошем сердечном уходе с месяц, то выздоровление их было бы вполне обеспечено. Остальных двенадцать раненых моих накормила и кого усадила, а кого уложила в кареты, снабдила их на дорогу табаком, сигарами и деньгами. Когда все было кончено и нужно было трогаться в путь, я едва не расстроилась до слез: так сердечно и искренно благодарили сперва государыню царицу за то, «что придумала сестер», а потом меня за то, что по-Божьему служила им. Все эти благодарности и благословения исходили от чистого сердца страдальцев. Дождь льет как из ведра, да к тому же еще гроза; нервы мои от грозы и без того за нынешний день так измучены, что мне в первый раз чего-то страшно. Я одна с девятилетним болгарчиком, который спит безмятежным сном; моя горничная — денщик Василий — далеко, и мне безотчетно страшно, заснуть не могу! […][580]