«13-й апостол» Византии и Крестовые походы

Но хуже всего то, что раздоры среди крестоносцев так и не прекратились. Внебрачный сын покойного Альфонса Тулузского Бертран не собирался уступать Триполи своему двоюродному племяннику Раймунду II (1137—1152), которого подозревал в отравлении своего отца. А потому сразу после отъезда Людовика VII во Францию он со своим войском двинулся как бы по направлению одного из портов Сирии, а затем внезапно повернул обратно и захватил замок Арайма, контролировавший дороги из Триполи в глубь материака и в Тартус.

В ответ князь Триполи обратился к соотечественникам за помощью, но не нашел ее. Тогда Раймунд отправил гонца к Нур адДину и Унуру (!), при содействии которых быстро расправился с конкурентом. Замок был стерт с лица земли, и длинная вереница пленных крестоносцев сопровождала турок, когда те возвращались домой. Бертран вместе со своей сестрой также попал в плен и 12 лет провел в темнице у Нур адДина в Алеппо. «То, что последний крестоносец оказался в плену у мусульманских союзников христианского правителя, которого он пытался низвергнуть, стало вполне логичным завершением Второго Крестового похода», – справедливо писал один авторитетный автор[611]. Погиб и последний христианский правитель Эдессы Жослен II, которого турки вначале ослепили, а потом предали казни[612].

Хотя второе крестоносное предприятие потерпело крах, честолюбивый Французский король непременно желал смыть пятно позора. Едва прибыв в королевство, Людовик VII созвал очередной Собор, чтобы решить вопрос об организации нового Крестового похода, и, к удивлению присутствующих, туда прибыл св. Бернард, убеждавший, что на этот раз все сложится удачно. Спросили мнение понтифика – тот в сердцах ответил, что эта идея – глупость, а св. Бернард – безумец. Собственно говоря, данная оценка и положила окончание 2му Крестовому походу. Как сказал историк, «эта вторая священная война не представляет ничего ни героического, ни рыцарского; в ней не проявляется ни великих характеров, ни великих страстей 1го Крестового похода. Бесцветным и печальным вышеизложенным очеркам никак нельзя придать размеров эпопеи»[613].

Несчастные результаты похода резко охладили пыл потенциальных пилигримов и уменьшили веру в успех крестоносного начинания. Общее настроение выразил один французский рыцарь, категорически отказавшийся вновь отправляться на Восток. «Неужели для завоевания чужой страны, от которой я ничего не получу, я должен бросить жену и детей, имение и почетное положение? Как будто я точно так же не могу молиться Богу в Париже, как и в Иерусалиме. Дорога в Рай вовсе не идет непременно через море». А на жалобы христиан из Палестины их европейские сородичи не без цинизма замечали, что будь Господу угодно освобождение Святого Гроба, Он мог бы исполнить это и без Крестового похода[614].