Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

— Только то, что он в пролете.

— Это было нападение с попыткой убийства или преступное нападение, как там они его называют. От трех до пяти лет в тюрьме Рейфорд. И готов поспорить, Фрэнк их там так здорово затрахает, что ему все пять накрутят. Чук его навещает раз в месяц. Приходится далеко ездить. А уж такая женщина могла бы себе найти кого-нибудь получше, Макги, ты-то знаешь. Моложе-то она не становится.

— Моложе? Черт, да ей самое большее двадцать пять.

— Десять лет на эстраде. И когда Фрэнки Деркина выпустят, будет тридцать. Сложи сам, Трэв. Будь у меня желание поймать ее вечером, я бы остановился на Мюриел Гесс, скорее всего она у нее. Поищи в справочнике. Они вместе работают над программой, с которой она будет выступать осенью.

Я поблагодарил его и позвонил Мюриел. Чук была там.

— И что ж у вас на уме, незнакомец?

— Хочу угостить танцовщицу бифштексом.

— Обеих?

— Нет, если тебе удастся.

Последовало долгое молчание в зажатой ладошкой трубке, а потом она сказала:

— А какого рода место, Трэв?

— В «Открытом круге»?

— Ну! Мне придется заехать к себе и переодеться. Как насчет того, чтобы подъехать ко мне и выпить по рюмочке? Минут через сорок?

Я побрился, переоделся и оставил Артуру записку на случай, если он проснется. Моя «Мисс Агнесс», голубой, оттенка «электрик» «роллс-ройс», которую я, побеседовав по душам с одним отчаянным идиотом, выписывающим квитанции, забрал с платной стоянки, была припаркована поблизости. Старушка еще не настолько дряхлая, чтобы голосовать у обочины, но близка к тому. Зажигание включилось от одного прикосновения, и я поехал по набережной туда, где мисс Мак-Колл жила в дальнем крыле мотеля, столь почтенного, что давным-давно перешел из разряда временного жилища в ранг постоянного места жительства с так называемыми двухкомнатными квартирами. Закутанная в халат, пахнувшая мылом и паром, она по-сестрински чмокнула меня и велела смешать ей бурбон с водой. Я передал ей бокал.

Спустя в меру короткий промежуток времени она вышла в туфлях на высоком каблуке и блеклом зеленовато-сером платье.

— Макги, по-моему, я согласилась только потому, что с немногими знакомыми могу позволить себе высокие каблуки. — Она оглядела меня. — Что-то ты больно потяжелел.

— Спасибо. Я и чувствую себя изрядно потяжелевшим.

— А ты собираешься что-нибудь предпринять?

— Уже начал.

— С бокалом в руке?

— Я немного медленно раскачиваюсь, но, вообще-то, из тех, кто худеет от зарядки. Не так уж и поздно. Но дальше — больше. А ты, Чук, отнюдь не выглядишь слишком потяжелевшей.

— Потому что я все время над этим работаю.

Она действительно была в форме. «Такая женщина», как сказал бы Хэл. Метр семьдесят пять, пятьдесят пять килограммов, размер примерно 96-62-96, и каждый сантиметр твердый, лоснящийся, подвижный, живой и в идеальном состоянии, какое бывает лишь у преданных своему делу профессиональных танцоров, цирковых гимнастов, акробатов и комбатов-десантников. Так и слышишь работу невидимого мотора. Сердце бьется ровно. Экстраординарные легкие. Белки глаз голубовато-белые. Не красавица. Черты лица слишком энергичны и тяжеловаты. Тяжелые брови. Волосы жесткие, черные и лоснящиеся, как у скаковой лошади. Индейски-черные глаза, курносый нос, большой широкий рот. Симпатичная неординарная человеческая особь. Когда ей было пять, ее отдали в балет. В двенадцать она вымахала слишком длинной для любой труппы. В пятнадцать, выдавая себя за девятнадцатилетнюю, пела в хоре бродвейского мюзикла.