Бегство. Документальный роман

– И якобы руководителем театра будете вы, – с горечью добавила Ира Щеголева. – Нам сказали, что это будет уже не наша труппа, а «Театр Давида». А ведь с нами даже не посоветовались!

Слова актеров привели отца в замешательство. Он сам не был в курсе планов «Театра Давида», в чем и заверил брата и сестру, приехавших по поручению всей труппы.

Прошло еще дня два, и к отцу с разговором приехал Юлий Кошаровский. Этот визит уже не был полной неожиданностью, хотя самого Кошаровского окружала аура таинственности. По профессии он был инженером-электриком, долгие годы нелегально преподавал иврит, в отказе пребывал еще с начала 1970-х годов. Кошаровский был худощав, элегентно одет, немногословен, и если уж говорил, то всегда остроумно и решительно, – отточенными, изящными фразами. Он был младше моего отца на пять лет и входил в костяк лидеров отказнического движения. В противоположность бывшему узнику Сиона Владимиру Слепаку, с которым мы с родителями близко общались в 1985—1987, Кошаровский не принадлежал к категории бойцов на баррикадах. Он представлял собой закулисного, тайного вождя, негласно возглавлявшего акции протеста и демонстрации отказников. Разговор Кошаровского с моим отцом происходил за закрытыми дверями в кабинете отца. Потом они вышли прогуляться на улицу, а когда возвратились, вид у отца был подавленный. Я присоединился к их разговору в прихожей, минуту-другую мы беседовали на посторонние темы. Почему-то отчетливо помню, что Кошаровский поинтересовался, как у меня дела с учебой и упомянул своего сына. Сын его был младше меня, кажется, еще учился в старших классах.

– У него одна, но пламенная страсть, – произнес Кошаровский, слегка перефразируя известные строки Лермонтова.

– Эрец Исраэль? – спросил мой отец.

– Нет-нет, – с бледной полуулыбкой отвечал Кошаровский. – Компьютеры.

Он ушел, а мы с отцом чуть погодя отправились на ежевечернюю прогулку. Мы шли мимо железной ограды госпиталя КГБ и мимо роддома номер 26, где я появился на свет почти за двадцать лет до описываемых здесь событий. Отец рассказывал мне о ходе беседы с Кошаровским. Сначала Кошаровский с большим уважением говорил о творчестве отца и о его пьесе-пуримшпиле. У него к тому времени уже был экземпляр недавно изданного в Израиле сборника «В отказе», в котором была опубликована первая часть романа «Герберт и Нэлли». Писателю-отказнику, такому, как мой отец, нужна поддержка, сказал Кошаровский. Не согласится ли отец возглавить еврейский театр? Настоящий, с регулярными постановками и расписанием спектаклей? Может быть, отец напишет новые пьесы на отказнические темы? Все это звучало очень заманчиво, но отец напомнил Кошаровскому, что локальная еврейская автономия – вовсе не конечная цель отказников. – А если на время, пока мы все еще сидим в отказе? – осведомился Кошаровский. – Ну разве что на время, – допустил отец. Тогда Кошаровский спросил отца, согласился бы он остаться в России и работать руководителем нового еврейского театра, даже если бы он получил разрешение на выезд. – Нет, оставаться в России я не хочу, – ответил отец. – Я только хочу уехать отсюда и вытащить свою семью.