Бегство. Документальный роман

Мамины родители выросли на Украине (говорить «в Украине» моим предкам было бы, боюсь, не с руки). Мать моей матери, Анна (Нюся) Студниц, родилась в 1914 году в городке Бар, ныне Винницкой области Украины. В те времена едва ли не половину населения города (10,000 человек) составляли евреи. Потеряв мать в детстве, бабушка некоторое время жила в семье тетки по отцу. В ранней юности она уехала из дома, чтобы поступить в техникум. Бабушка достигла совершеннолетия в те годы, когда страна уже на всех парах мчалась к сталинизму. Во многих отношениях бабушка Анна Михайловна была типичной представительницей первого общесоветского поколения, сначала осиротевшего в годы революции и Гражданской войны, а потом, в конце 1920-х – начале 1930-х, загроможденного советской пропагандой и принявшего (хотя бы внешне) коллективное отцовство Сталина. Бабушка Анна Михайловна никогда не состояла в партии, но большую часть своей взрослой жизни прожила в Советском Союзе, внешне изображая, что верит в официальную идеологию и передовицы «Правды». Как и многие еврейские женщины ее поколения, уцелевшие в сталинскую эпоху и во время войну и Шоа (Холокоста), она изучила горькую науку выживания. Бабушка рассказывала мне, как 1930-е годы училась в Харьковском экономическом институте. В 1937 году, после того, как Григория Петровского, старого большевика и тогдашнего председателя ЦИКа Украинской Советской Республики, арестовали в ежовщину (из ГУЛАГа его выпустят только в 1953 году), бабушка и две ее подружки-отличницы всю ночь не спали, производя чистку в своих фотоальбомах. Они искали групповые снимки, на которых были засняты с Петровским в Доме Правительства, и старательно вырезали старого большевика из всех фотографий или сжигали снимки. Уничтожались материальные свидетельства. Оставалась только память. Только страх.

В детстве я много времени проводил или наедине с бабушкой Анной Михайловной, или вместе с ней и моей кузиной Юшей, дочерью маминой младшей сестры Жанны. Несколько лет подряд я целый месяц жил под бабушкиным присмотром на отдыхе в Пярну, и совершенно не помню, чтобы в наших с ней разговорах хоть как-то проступала ее советская закалка. А может, я просто этого не понимал тогда – или же не хочу теперь воскрешать в памяти? Но еще с детства я отчетливо помню, до какой же степени мамина мама обрусела и ассимилировалась – по крайней мере, по внешним проявлениям идентичности. На бланках официальных документов она оставалась «еврейкой». (Вспомним, что Советском Союзе «еврейство» считалось национально-этнической принадлежностью, а не вероисповеданием, отсюда и «пятый пункт» в паспорте – «национальность».) Но на людях – на улице, в общественном транспорте, бабушка Анна Михайловна, белокурая и сероглазая, выглядела русской и нарочито вела себя как русская (или иногда как украинка), а не как еврейка. В быту бабушка всячески сглаживала или скрывала свое еврейство. Семья жила в коммунальной квартире на Четвертой Тверской-Ямской в центре Москвы. В тех условиях об уважении к частной жизни, о приватности, уединении и речь быть не могло, и бабушка Анна Михайловна запрещала своему престарелому отцу прилюдно разговаривать на идише, и прятала пасхальную мацу от соседей-неевреев, чтобы не вызывать раздражения и кривотолков. Чтобы не выделяться, на Масленицу она пекла традиционные русские блины, а на православную Пасху – кулич. Она выросла в семье, где говорили на идише, и ее отец до самой своей смерти (в 1953 году) по утрам надевал тфиллин (филактерии) и начинал день с молитвы. И тем не менее, к тому времени, как я появился на свет, бабушка почти забыла идиш. Только изредка я слышал от нее еврейские слова вроде «мехтенесте» («свекровь» или «теща») или «абисэле» («чуть-чуть») – они слетали с ее губ на удивление привычно, всплывали из глубин памяти, где жили какой-то отдельной жизнью. Хотя, строго говоря, русский был для бабушки вторым языком, по-русски она говорила очень чисто, без еврейского или украинского акцента, – ну, разве что иной раз не туда поставит ударение в глаголе женского рода в прошедшем времени (пила, лила и т.п.) После того, как мы эмигрировали в Америку, бабушка прожила там больше двадцати лет, дожив до девяносто пяти, и все годы ее русская речь сохраняла распевные, неспешные старомосковские интонации. Несколько раз я был свидетелем того, как незнакомые люди делали бабушке комплименты, – какая у нее красивая речь, какая чистая московская интонация.