Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

Возникновение «народных демократий» в соседних государствах никак, таким образом, не повлияло на герметичное закупоривание западных рубежей Советского Союза. Зато оно повлекло за собой начиная с 1949 года, под влиянием возникновения НАТО, экспорт советской модели пограничной охраны и запретной зоны. Эта модель внедрялась на новых границах, которые отделяли союзников Москвы (Болгарию, Венгрию, Чехословакию, Польшу, а затем также Албанию и ГДР) от капиталистического мира и от заклейменной как предательницы Югославии (1948). Отгораживание сопровождалось разрывом связей и появлением новых разрезанных надвое городов, предместий и сел: Франкфурт-на-Одере и Слубицы на германско-польской границе, Гмюнд и Ческе-Веленице на австро-чехословацкой[868]. Лишь с началом хрущевской оттепели у жителей районов, расположенных по обе стороны рубежей внутри социалистического блока, вновь появилась возможность трансграничных перемещений. Первым в мае 1953 года с критикой практик, которые приводили к закупориванию и превращению в запретные зоны границ, призванных, казалось, напротив, служить пространством межсоциалистического сотрудничества, выступил Берия[869]. Историю трансфера советских полицейских технологий в масштабах социалистического блока еще предстоит написать. Систематическое сравнение условий пересечения и контроля над внутренними границами советской зоны влияния в Европе позволило бы разглядеть за навязыванием московской модели многочисленные адаптации, имевшие место, в частности, в период разрядки в 1960–1980-х годах. Не будем забывать также, что серия событий, приведших к крушению блока и падению Берлинской стены в 1989 году, началась с бреши в железном занавесе возле венгерского поселка Хедьешхалом, через которую в Австрию хлынули жители ГДР и Румынии: этот эпизод свидетельствует о существовании пока еще плохо изученных историками перемещений внутри социалистического блока[870].

Частью матрицы было также характерное для советского режима восприятие собственной территории как уязвимой и политика контроля и вмешательства, которая была опробована в межвоенный период в попытках обеспечить безопасность в ближнем зарубежье. Как показал Войтех Мастны, при строительстве «щита безопасности» в Восточной Европе целью Москвы было предотвратить возникновение нового санитарного кордона, состоящего из враждебных государств[871]. Для этого у Сталина имелся гораздо более внушительный по сравнению с довоенным периодом набор инструментов. В военном отношении присутствие Красной армии в Европе позволяло навязать базы и анклавы, создание которых, как считалось, было необходимо для обеспечения безопасности советской территории. Так, южным панданом к гарантиям безопасности в отношении Ленинграда стало советское требование предоставить контроль над устьем Дуная. В разговоре с Иденом 16 декабря 1941 года Сталин упомянул необходимость для СССР располагать в будущем военными, воздушными и морскими базами на территории Румынии и Финляндии[872]. В январе 1944 года Иван Майский считал чрезвычайно важным со стратегической и экономической точек зрения связать СССР с этими странами с помощью сети железных и шоссейных дорог[873]. Олицетворением вмешательства Москвы в дела соседних государств под предлогом обеспечения собственной безопасности является военно-морская база Порккала-Удд[874]. Эта база площадью 30 кв. км, расположенная в 15 км от Хельсинки и являвшаяся настоящим анклавом на территории Финляндии, разрезала две важнейшие транспортные оси: железнодорожную ветку Хельсинки – Турку и незамерзающий канал Порккала. У всех государств, входивших в советскую зону влияния, отныне была граница с СССР. Это касалось в том числе Чехословакии, которую трагическая память о Мюнхене и стремление заручиться помощью Москвы в случае нового немецкого нападения заставили смириться с потерей Подкарпатской Руси.