Грани сна [litres]

К счастью, он знал, что рано ли, поздно – вспомнит почти всё…

В жилом бараке новой шарашки ему дали отдельную комнату. Барак был деревянный, печь стояла в той комнате, где обитало большинство заключённых инженеров. Коридор хорошо нагревался от той печи, а Лавру приходилось открывать на ночь дверь своей одиночной каморки, чтобы в неё заползло бы хоть немногжко тепла. Так же поступали обитатели других комнат вдоль по коридору. э Они были размером с комнату Лавра, но в них жили по трое-пятеро.

Не вполне был понятен и его рабочий статус. В мастерские и лаборатории его не пускали, доверяли только работу в технической библиотеке, переводы и написание обзоров по материалам открытых источников, то есть научных журналов. Конечно, подбор тематики давал представление, чем они тут вообще занимаются: техникой для флота. Радиоуловители, гидроакустика, креномеры и дальномеры, стабилизаторы и прочее подобное. Но понимания, почему ему не доверяют практическую работу, и почему товарищи избегают говорить с ним, это не приносило.

Дружеские отношения сложились у него только с итальянцем по имени Пьетро, большим спецом по радиотехнике, старше Лавра лет на двадцать. В России он жил давно, русский язык освоил, со своей судьбой смирился, и переживал лишь о том, что его земляк и друг Роберто ди Барти́ни попал в другую шарашку. А ещё печалился, что не с кем говорить по-итальянски.

– Parla con me, – как-то раз предложил ему Лавр.[151]

– Не может быть! – обрадовался Пьетро. – Parli italiano?[152]

И они стали дружить. Лавр узнавал кое-что интересное из истории Италии, а заодно тренировался в языке. Он помнил, как в самом начале их знакомства Пьетро удивился:

– Твой итальянский какой-то ветхий.

– Ветхий?

– Arcaico. Несовременный. Непонятный.

Ещё бы ему быть понятным! Лавр осваивал его, когда не родился ещё даже самый старший пращур его собеседника, а «итальянские языки», которых было несколько десятков, различались кардинально – в единое-то государство, с общим языком, здешние народы объединились лишь в XIX столетии.

Важным для Лавра стало то, что друг его нового друга – Бартини, был физиком и философом, специалистом как раз по природе времени. Он до войны даже возглавлял Институт времени Академии Наук СССР. Пьетро кое-что из его речей и книг помнил. Рассказывал, что, по мнению Бартини, ткань пространства-времени – вроде растущей паутины из Вселенных, которые несут информацию о квантованных площадях и объёмах тех областей мирового континуума, через которые прорастают. В этой сети неизбежны петли! А значит, может быть решена проблема прямого контакта разных времён.

Лавру нравилась идея, озарившая его после бесед с правнуком Глебом. Тот поведал ему про гено́м, открытый в будущем. «В каждой клетке каждого организма, – объяснял он, – записана информация, определяющая структуру этого организма». Конечно, дурень из XXI века толком ничего сказать не мог. Он и вспомнил-то про геном лишь для примера: что он сам, играя в компьютерные игрушки, тоже гоняет туда-сюда информацию, изначально записанную где-то-там.