Лебединый замок (СИ)

Слова принца перешли в невнятный хрип, глаза стали вываливаться из орбит, лицо исказилось и стало безобразным, он схватился за горло и испустил нечеловеческий вопль, от которого у Карла побежали мурашки по коже.

Фабиан, сохранявший полнейшее хладнокровие, схватил стоявший на столе серебряный колокольчик и позвонил. Тут же отворилась полускрытая обшивкой дверь, и в кабинет ввалились два дюжих санитара. Тем времен Фабиан схватил Карла за руку.

- Пойдем, - шепнул он. – Тут уже не будет ничего интересного.

Фабиан отворил полускрытую в стене кабинета дверь, кивнул Карлу. Лицо Карла вытянулось. У него был вид человека, который идет куда-то помимо своей воли, хотя Фабиан Карла вовсе не тащил силком. Секунду помедлив, Карл последовал за Фабианом. Они прошли по узкому коридору и оказались в длинной дворцовой галерее, украшенной статуями. Это были копии скульптур, которые стояли в старом королевском дворце. Да и вся галерея своими росписями, колоннами копировала галерею старого королевского дворца. Такова была странная прихоть Людвига, по приказу которого был построен Лебенберг. Но Карл думал не об этом. У него сжалось сердце, когда он вспомнил, что вот так же, ночью, еще будучи юным пажом, он шел за Фабианом по темной дворцовой галерее… И тогда, возле статуи Милона Кротонского всё и случилось.

- Милон Кротонский, - резко остановившись, произнес Фабиан.

Он обернулся к Карлу, на его губах была жестокая улыбка. Такая же улыбка была на губах Фабиана той давней ночью. И пусть прошло уже пятнадцать лет, ничего не изменилось. Такая же галерея, такая же статуя Милона. И такой же Фабиан. Карлу показалось, что за долгие годы тот почти не изменился, словно ему был известен секрет вечной молодости.

Фабиан сделал шаг к Карлу. Тот застыл. Он уже давно не был юным пажом, теперь он был одним из первых вельмож королевства, он отдавал приказы другим, с ним искали дружбы и его побаивались. Но сейчас он чувствовал себя всё тем же юнцом, охваченным и страхом, и желанием, перед которым невозможно было устоять.

Как и тогда, Фабиан властно положил Карлу на плечи руки, показавшиеся тому чудовищно тяжелыми. Как и тогда, Карл растерянно хлопал глазами, понимая, что надо бежать или хотя бы позвать на помощь. Но, как и тогда, он не сделал ни того, ни другого, покорно ожидая своей участи и втайне даже желая ее.

Все повторялось даже в мелочах. Фабиан рывком увлек его за статую, резким движением стянул с Карла узкие штаны, заставил согнуться и, не говоря ни слова, принялся входить в него: жестко, резко, безжалостно. Как и тогда, Карл испустил сдавленный крик, но сильная ладонь зажала ему рот. Как и тогда, он затрепыхался, но получил затрещину. Как и тогда, он мог вырваться, но не сделал этого.

Он хотел, что Фабиан овладел им. Именно Фабиан: властный, жестокий, безжалостный. Фабиан был для Карла демоном, но желанным демоном, проклятьем – мучительным, но сладким, Фабиан был наваждением, мороком, в котором хотелось оставаться до бесконечности. Карлу казалось, что за долгие годы, прошедшие после изгнания Фабиана, он избавился от этого демона, освободился из-под гнета проклятья, вышел из тумана наваждения. Но оказалось, что это не так. Всё повторялось. Всё оставалось по-старому.

Фабиан вбивался в Карла – жестоко, зло, он, казалось, был готов порвать Карла в клочья, а тот мучился и в то же время упивался своим мучением. Этого болезненного, извращенного упоения не мог дать ему никто, тем более король, который был с Карлом неизменно ласков и нежен до трепетности. Но Карл никогда не чувствовал себя принадлежащим королю целиком и полностью. Королю принадлежало тело Карла. Принадлежал рассудок Карла. Но всё, что лежало вне рассудка, ожидало возвращения своего истинного повелителя – жестокого, безжалостного, безразличного. И стоило повелителю появиться, как рассудок оказался бессилен перед всепоглощающим желанием, а тело покорно подчинилось тому, кто имел на него право.

Карл шире и шире разводил ягодицы, ему хотелось, чтобы Фабиан пронзил его насквозь, чтобы он взял его всего, до последней частички тела. Изнеженный Карл, отвыкший от боли, теперь со страстью отдавался ей, как пьяница, долгое время отказывавшийся от выпивки, с жадностью прикладывается к бутылке и хочет еще, еще, еще!