Лебединый замок (СИ)

Король повернул голову, на его лицо упал свет лампы, и Ветнер заметил, как тот постарел: на красивом, точеном лице проступили морщины, ярко-синие пронзительные глаза потускнели. В густых, черных с вороным отливом, чуть вьющихся волосах появилась седина.

- Я сделал много глупостей, - пробормотал Людвиг. - Я знаю, что меня считают безумцем, но лишь раз в жизни я совершил действительно безумный поступок. Лишь раз, когда позволил втянуть свое королевство в войну с Пруссией. Тогда погибли десять тысяч моих подданных, семь городов были сожжены дотла, до сих пор мы платим контрибуцию… И что же? Как раз эту войну все восхваляют и говорят, что это было единственным моим славным деянием. А ведь после этого я трижды отводил от королевства опасность войн, которые казались неминуемыми. Но именно это мне ставят в вину, как будто все только и мечтают о том, чтобы быть зарубленными, застреленными, заколотыми, сгореть заживо, а ради чего или кого, спрашивается? Ради своего короля? Но мне не нужны такие жертвы, мне отвратительны такие жертвы! А надо мной смеются в светских салонах, попы открыто проклинают меня с амвонов, а наглецы в парламенте, не таясь, заявляют, что королю-де следовало бы проявить больше решительности и, как они говорят, повести королевство по пути славы. Так кто же безумен? Я или они?

- Они считают, что - вы, ваше величество, - спокойно произнес Ветнер.

Глаза короля, до сих пор казавшиеся тусклыми и бесцветными, снова вспыхнули и засверкали как голубые карбункулы. Но вспышка эта длилась не более секунды, глаза Людвига вновь стали тусклыми, и музыканту происшедшее показалось наваждением или странной игрой света и тени.

- Да, - с усмешкой заметил король, - да, они действительно считают меня безумцем. Что это? Иногда мне кажется, что я правлю не людьми, а тупыми животными. Чем была моя столица раньше? Захолустьем, где жили ленивые бюргеры. Днем они сидели в своих конторах и лавках, по вечерам пожирали омерзительные сосиски и запивали их гнусным пивом, а затем несли свои тяжелые животы либо в постели к женам, либо в бордели, где забавлялись с дешевыми девками! И при этом все строили из себя святош!

- Они и сейчас занимаются тем же, - с досадой сказал Ветнер. – Но вдобавок они еще осмеливаются судить о моих операх, осмеливаются критиковать их! Поэтому я и хочу покинуть ваше королевство.

- Не говорите мне этого! Не говорите! Вы хотите оставить меня одного, в этом проклятом болоте среди гнусных жаб! Проклятое болото! – глухим голосом повторил король, глядя в окно, за которым шумел водопад. – Проклятые жабы! Что им нужно? Ходить с постными лицами к обедне, подсчитывать барыши, пожирать сосиски, забавляться с блудными девками и прославлять своего короля за то, что он время от времени ведет их на бойню! И больше ничего. Ничего!

- Люди неблагодарны, ваше величество, - вторил ему Ветнер.

- О да, увы, я это знаю. Я построил театры, где ставят оперы великие творцы, приглашаю лучших художников Европы, в королевстве, наконец, стали печатать книги… И что же? Театры неизменно полны, на выставки художников ходят толпы народу, книги раскупают, но при этом все продолжают меня поносить и считать безумцем! Почему? Почему?

- Они привыкли все измерять в деньгах. Поэтому ваше королевство так и не стало Королевством Красоты и Искусства, - изрек Ветнер. – Как оно может быть Королевством Красоты и Искусства, когда вместо моих опер ставят поделки бездарного д’Алемы, где визжат драные кошки, а директор Оперы, которого вы еще год назад велели уволить, до сих пор занимает свой пост!

Но король как будто не слышал этих слов оскорбленного маэстро.

- Деньги! - вскричал он, топнув ногой. - Деньги! Кто говорит о деньгах! Эти жмоты, тупицы, думающие только о собственном брюхе! Деньги! Да, я трачу много, очень много! И буду тратить еще больше! Я разорю их всех, разорю, ибо они этого заслуживают! О, с каким удовольствием я их всех разорю!

- Ваше величество, умоляю вас, успокойтесь, - проговорил Ветнер, испуганный этой вспышкой гнева.

- Право, маэстро, - тяжело дыша, произнес Людвиг, - я частенько сожалею о том, что в молодости не отрекся от трона и не уехал, например, в Париж или хотя бы в Зальцбург… Ах, Зальцбург, - вздохнул король, и на его лице появилось сентиментальное выражение, - Зальцбург! До него всего полдня пути, но там - все по-другому, не так, как в моем несчастном королевстве!

- Боюсь, это вам лишь кажется, ваше величество, - пробурчал Ветнер. - Зальцбургский архиепископ еще больший ханжа, чем ваш.

- Церковь… - пробормотал король. – Ах, маэстро, я всей душой стремлюсь к Богу, иногда мне кажется, что я всей своей жизнью исполняю волю божественного провидения, но почему я так не люблю церковь? Почему эти попы не вызывают во мне ничего кроме отвращения?

- Я атеист, ваше величество, - произнес Ветнер. – Я – атеист и мне трудно вас понять.

Лицо короля исказилось словно от внезапной боли.

- Замолчите! – крикнул он. – Замолчите! Я не желаю слышать подобных слов!

- Ах, маэстро, - помолчав, добавил он уже более спокойно, - я хотел бы вам рассказать об одном странном происшествии, случившемся со мной в кафедральном соборе. Это было очень давно, накануне моего восшествия на престол.

- О, ваше величество, я с большим интересом выслушаю вашу повесть.

- Нет, - решительно произнес король. – Я ничего вам не расскажу. Ибо вы ничего не поймете. Быть может, господин Ветнер, - холодно добавил он, - быть может, вам и впрямь лучше покинуть мое королевство.