Зарубежная литература средних веков. Хрестоматия

Висела грязной бахромой; Поверх накинуто манто, Как будто с нищего снято. И не куница, просто смех, Был выпущен овечий мех, И той одежде двадцать лет. Считает худшею из бед Ведь Скупость платье сшить свое. До смерти носит все старье. Мешок зажат у ней в руке, Она умрет на том мешке, Измучена стяжанья злом; Завязан он таким узлом, Что если надо вынуть грош, Концов и в час не разберешь. Вблизи был Зависти портрет. Веселья доброго ей нет. Она смеется, лишь когда Падет на ближнего беда; Дает ей радость только весть, Что у того погибла честь, А у другого все богатство; В ней загорается злорадство, Когда пред нею на глазах Страдает кто-нибудь в слезах; Ей радость, если знатный род Погубит счастья поворот. Но коль удачи кто достиг, Стал или знатен, иль велик, Тогда ей горе и тоска; Так Зависть зла и так жестка, Что коротает жизнь без друга; Нет у нее отца, супруга; Отец достигнет коль венца, Возненавидит и отца. И скоро взоры повстречали Там на стене портрет Печали. Судя по бледности ланит, Тоска давно ее томит; В лице заметна желтизна; Подобна Скупости она По бледности и худобе, В своей безрадостной судьбе. Тоскуя ночь, тоскуя день, Как будто обратилась в тень И потеряла цвет лица В скорбях, что длятся без конца. Такого нет нигде страданья, Такого нет негодованья, Которым мучилась она, И никакая не властна Развеселить ее удача. Она отвергла б, горько плача, Все, что утешить бы могло; И так ей было тяжело, Что лик она терзала свой; Томясь от муки роковой, Как будто в гневе иль со зла Она одежду порвала. Власы, запутанные ею, Космами падали на шею, И лился горьких слез поток. Никто без жалости б не мог Зреть, как, исполненная муки, Бьет в грудь она, ломая руки. Вблизи был Старости портрет: Кто стар, уж тот анахорет. Она в своем уединенье В таком томилась расслабленье, Что пищу взять могла едва. Вся без волос почти глава; Былой давно нет красоты, И безобразны все черты. Потери б не было большой, Когда бы, мертвая душой, Она и телом умерла: Жизнь прожитая извела. А было время — щеки рдели, И очи пламенно глядели, Свежи, как вишни, были губы, Сверкали ровным рядом зубы. Теперь их нет; висит губа; И не прошла бы, так слаба, Кряхтя, вздыхая и скуля, И двух шагов без костыля. Проходит время, день и ночь И без стоянки мчится прочь Но столь украдчиво стремится Оно от нас, что людям мнится Оно стоящим недвижимо, Меж тем как мчится, мчится мимо, Струится время, как вода, Не возвращая никогда Ни капли ни одной назад. Немыслим прошлого возврат! Ничто, ничто не пребывает, — Утесы время вывевает, И всем оно овладевает; Оно питает, одевает, И всех растит, и всех живит, И всех и портит, и мертвит; Оно отцов похоронило, Оно царям грозит могилой, И всех схоронит в свой черед, Навек в могилу подберет. Вот злые времени дары: Мы так со временем стары, Что нам не в мочь себе помочь, И мы становимся точь-в-точь, Как дети; время очищает И вновь нас в детство возвращает, Затем что в возрасте мы хилом, По чувству, разуму и силам Становимся детьми вполне. Таков был образ на стене; То Старость дряхлая сама, Уже лишенная ума, Согбенная, полуживая; На ней одежда меховая Была накинута, — и в ней Она продрогнет до костей: Ужасно зябки старики И часто дуют в кулаки.