Мужество любви [Автобиографический роман]

В Кизел переселился областной оперный театр, уступив свое помещение старшему собрату — Ленинградскому академическому театру оперы и балета имени Кирова.

В первых числах декабря кизеловцы увидели расклеенные по городу афиши. «Гуляй-Артемовский. Запорожец за Дунаем. Спектакль на украинском языке». А украинцев, в том числе и горняков, было в Кизеле предостаточно. С каким нетерпением они хлынули в театр, чтобы услышать ридну мову! И вся «коммуна» Кратенко тоже отправилась на спектакль.

Артисты играли с подъемом. Жизнерадостное, яркое представление! Долго не смолкали хлопки. Спектакль окончен. Надо уходить. Однако зрители не покидали своих мест. Наступила святая тишина. Вдруг какая-то женщина громко всхлипнула. За ней — другая, третья… Зал плакал… Перед глазами украинцев как бы маячили шумевшие сады, искрившиеся серебристой росой зеленые поля, доносилось пение жаворонков…

Иван Маркович смотрел прямо перед собой. Скулы и подбородок заострились. Поймав мой вопросительный взгляд, сказал:

— Вспомнились строки Тараса Шевченко: «Думы мои, думы мои, вы мои едыни. Не кидайте хоч вы мене при лихий годыни…»

На авансцене появился директор театра.

— Товарищи! Только что передали в «Последний час» — о наступлении наших войск. Прорвана оборона противника, расчищается путь навстречу Калининскому фронту. Скоро вновь взовьется над Украиной Красное знамя. Да здравствует наша партия! Да здравствует наша армия, громящая фашистские орды! Хай живэ ридна лада!

Зрители повскакивали с мест, жарко аплодировали.

Мы вернулись домой около полуночи.

Мне не спалось… Блуждал глазами по темному потолку. Вдруг на нем явственно вырисовалась рама театральной сцены. Открытый занавес. Безмолвное движение артистов… Нет, это не «Запорожец за Дунаем» и не спектакль «Мужество», это эпизод из «Крепости». У самой рампы — фигура матроса Гаврилова: фуражка с трепыхающимися на ветру ленточками, тельняшка. Смотрит во все глаза на меня и бросает короткое, как выстрел, слово: «Огонь!» Вспыхивает занавес. Бушующее пламя охватывает сцену и все собой заслоняет…

Я резко поднимаюсь на кровати. «Что за дьявольщина?! Неужто галлюцинация?! Или сон? Мимолетный, возникший от непрерывных мучительных воспоминаний?..» Посмотрел на лежавшую рядом Веру. Белизна подушки выделялась большим пятном в сумраке комнаты. Глаза у Веры открытые, немигающие. Одна рука закинута за голову.

— Вера! Не спишь?

В ответ — вздох и тугое молчание. Оно иногда сильнее всяких слов и даже вскрика.

Я поцеловал ее в щеку, влажную от стекавших слез.

— Не надо, Вера, ну не надо!.. Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет хорошо, поверь мне.

Она приложила мою ладонь к своему горячему лбу.

«Ничего! — успокаивал я себя. — Постепенно восстановится у нее душевное равновесие. Время поможет, оно по кусочкам будет возвращать потерянное…»

Иван Маркович вполголоса, чтобы не беспокоить спящих, разговаривал по телефону с Вахрушевым, докладывал о борьбе кизеловцев за сорок эшелонов сверхпланового угля. Я вслушался в голос Вани. «Сколько же в этом человеке сконцентрировано кипучей энергии, жизнерадостности и глубокого знания дела!» — подумал я. Сестра в конце двадцатых годов поехала из Воронежа в Красный Луч, к близкой знакомой. Там и осела. Стала общественницей, избиралась делегаткой от женактива на Всесоюзное совещание в Кремле. Внешне привлекательная, с тонкими чертами лица, бойкая на язычок, веселая, она познакомилась на танцевальном вечере в клубе с чернобровым парнем, навалоотбойщиком Иваном Кратенко. Встречи были частыми. Дальше — больше: полюбились друг другу. «Будь, Оля, моей женой», — предложил Ваня. «При одном условии, — ответила она, — будешь учиться, закончишь техникум, институт». Иван дал слово. Справили свадьбу. Кратенко закончил и техникум, и Горный институт. От начальника участка, шахты вырос до управляющего трестом. На ответственном посту стоит Иван Маркович, как командир сражающегося войска. Он не может, не имеет права отступать ни на шаг!