Бегство. Документальный роман

Фотография была напечатана в номере еженедельника Newsweek за 23 февраля 1987 года, через неделю с небольшим после демонстраций в защиту Иосифа Бегуна. К тому времени по американскому телевидению уже показали короткий репортаж журналиста Уолтера Роджерса в вечерней программе новостей ABC World News, которую вел Питер Дженнингс. Фотоснимок сделал Эндрю Розенталь, тогда еще молодой московский корреспондент Associated Press, ставший впоследствии одним из ведущих редакторов New York Times. Фотография Розенталя сопровождала статью будущего редактора журнала Newsweek Марка Уитакера, озаглавленную «Вопреки Горбачеву: как Западу реагировать на московскую кампанию „гласности“?» Подпись под фотографией гласила: «Пределы „открытости“: сын Бегуна (слева) и другие демонстранты перед нападением на них». В кинематографе такой тип среднего плана съемки, по колено, называется «американским». На фотографии Розенталя – трое демонстрантов-отказников, одетых по-зимнему, стоят посреди Старого Арбата. Слева – Борис Бегун, который в журнале назван «сыном Бегуна» и не назван по имени. Он всего на два-три года старше меня, но выглядит намного взрослее. Худое, осунувшееся лицо со впалыми щеками обросло густой бородой. На сыне Бегуна расстегнутое пальто поверх вязаного шерстяного свитера и шапка с помпоном. Он прижимает к груди самодельный плакат – кусок картона с надписью «Свободу моему отцу Иосифу Бегуну». Справа от Бориса Бегуна стоит моя мама. Ей очень идут мужская ондатровая шапка и короткая шубка. На мамином прекрасном лице – упорство, страх, спокойствие и ирония. Выражение готовности к самопожертвованию. Я различаю матовую помаду на ее губах и румяна на бледных щеках. Мамин взгляд обращен внутрь, словно она понимает, что расправа близка. Я рассматриваю фотографию, рассматриваю в который раз. Я прекрасно знаю, что это моя мама, и в то же время не могу физически поверить, что она там, на демонстрации, среди маленькой беззащитной группки отказников. В подписи под фотографией не названы имя и фамилия моей мамы. Мама и пожилой отказник в клетчатом мохеровом шарфе, который стоит рядом с ней, собирательно названы «другие протестующие». В истории они остались анонимными. У пожилого отказника, ветерана войны, стоящего по левую руку от моей мамы, из-под зимней шапки выбились седые волосы и разлетелись по левому виску. Он исподлобья смотрит на кого-то, а мамин взгляд устремлен вверх. Видит ли она громил, выстроившихся перед демонстрантами? Но пожилой седовласый отказник явно заметил что-то угрожающее, и насторожено смотрит чуть в сторону. В правом углу фотографии – женская меховая шапка, видимо еще одна участница протеста. Но снимок запечатлел еще две фигуры. Первая – не более чем очертания туловища и головы, обращенные спиной к демонстрантам. А вот вторую фигуру можно рассмотреть получше. В правой части кадра, лицом к пожилому отказнику и моей маме, стоит парень в сине-бело-голубой полосатой шапочке, на отвороте которой видна надпись «…порт спорт…». Видны лишь его левая щека, скула и кусок уха, и в осанке парня проглядывает выправка и дисциплина. Спортивная шапочка и светло-коричневая куртка с воротником из искусственного меха – наряд ординарного советского человека без моды и стиля. В таком костюме легко слиться с толпой и сделаться неприметным. Возможно, среди подонков, избивших мою маму и других демонстрантов, были не только оперативники-гэбисты, а «дружинники», каратели-добровольцы. Вполне допускаю, что часть этих молодых громил могла быть из «люберов». Как раз в то время эта организация набирала известность в Москве. Я впервые услышал о «люберах» осенью 1986 года. Такое название получили ультрапатриотические банды молодых людей из подмосковного райцентра Люберцы. Как и другие новые предместья Москвы, Люберцы разрослись в 1930-е годы, когда в Москве был строительный бум. Конечная станция одной из веток московского метро в те годы упиралась в Люберцы; была в Люберцах железнодорожная станция, так что «люберы» повадились совершать наезды на Москву – и на электричках, и на метро. Зимой 1987 года слово «люберы» все чаще мелькало в пересудах москвичей. «Люберы» поклонялись советским вооруженным силам и советскому спорту, «качались», то есть занимались бодибилдингом. Идеология у них была незамысловатая: ультрапатриотизм, антизападничество, ненависть к людям умственного труда. В советской прессе тогда уже открыто писали о том, что «люберы» нападают на панков и металлистов, которых они считают порождениями растленного Запада. Группка интеллигентных евреев, вышедшая на демонстрацию в центре Москвы, могла стать для «люберов» заманчивой мишенью. Настоящим организаторам погрома не составило бы труда манипулировать простыми подмосковными парнями. Натравливать молодых хулиганов на отказников-демонстрантов…