Бегство. Документальный роман

Я встал, чтобы уйти.

– Погодите, – сказал Устинов, – вот для вас информация. Есть одно начинание, то ли журнал, то ли издательство, под названием «Апрель». Они к таким как вы относятся с симпатией. Желаю удачи.

На самом деле я уже слышал о зарождении писательского движения «Апрель». За ним стояла группа официальных советских либералов, и среди них были евреи. Зимой-весной 1987 года поговаривали о создании издательства или печатного органа, где не будет цензуры, или же о писательском кооперативе. Позже из этого начинания вырастет ассоциация писателей в поддержку перестройки. Свою первую антологию, «Апрель», им удастся выпустить лишь в 1989 году.

Дома я подробно рассказал отцу о беседе с Устиновым. Отец лично знал часть писателей, стоявших у руля движения «Апрель», и ни один из них не выступил в защиту еврейских отказников. На самом деле, вся инициатива «Апреля» устраивала «русскую партию», потому что евреев таким образом выдавливали из общего литературного процесса и планомерно загоняли в официально дозволенную резервацию. Кроме того, от «Апреля» веяло недосовершившейся хрущевской «оттепелью», несбывшимися обещаниями пост-сталинских лет, компромиссом слабых. Естественно, мой отец очень хотел, чтобы мои стихи увидели свет. Но лично для себя он твердо решил, что не хочет никаких полумер, никаких компромиссов, никаких апрелей и оттепелей. Он тогда желал одного: покинуть Россию, наконец-то уехать, эмигрировать.

Весной 1986 года мой отец начал писать рассказы в особом, придуманном им самим жанре. Он дал этим новым рассказам жанровое название «фантелла», что можно расшифровать как «фантастическая новелла». В сознании отца изоляция отказников от советского общества соединилась и переплелась с абсурдной участью еврейского писателя, которого Россия одновременно отвергала и держала на короткой цепи. На страницах фантелл любовь, талант и чудо противостояли силам тоталитарной вульгарности. А порой и торжествовали над силами зла. В этих новых рассказах был и новый автобиографический герой – еврейский художник, вступающий в столкновение с режимом. Осень 1986 года отец читал свои фантеллы на отказнических семинарах и в московских литературных салонах, в том числе и дома у Генриха Сапгира на Новослободской улице и в домашнем салоне Ники Щербаковой на Садовой. Хотя отец не питал особенных надежд на скорую перемену литературного климата, но все-таки прислушался к аргументам Евгения Рейна и еще одного давнего литературного коллеги. Стиснув зубы, отец отобрал несколько фантелл и отправился в редакции двух журналов, успевших встать под стяги горбачевской гласности. Первый, «Знамя», был одним из трех ведущих московских толстых журналов; второй, «Огонек» – иллюстрированным советским еженедельником с колоссальным тиражом. Редактор «Знамени», еврей Григорий Бакланов, прошел войну лейтенантом артиллерии, а в годы хрущевской оттепели получил известность повестями «Южнее главного удара» и «Пядь земли». В 1986 году Бакланов занял видный пост главреда «Знамени», который до него несколько лет находился в руках Юрия Воронова (ставшего заведующим отделом культура ЦК КПСС), а до Воронова тридцать пять лет в руках Вадима Кожевникова (предавшего рукопись «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана в руки органов госбезопасности). Зимой-весной 1987 года умеренно-либеральному еврею Бакланову в его советской вотчине меньше всего на свете нужны были такие, как мой отец, отказники-евреи, пишущие о еврейских судьбах. «Вот если бы вы были Буниным и эмигрировали и уже умерли, – невозмутимо заявил он моему отцу, – тогда, может, мы бы вас сейчас и напечатали». Главного редактора «Огонька» Виталия Коротича, двуязычного (на украинском и русском) поэта и публициста, секретаря правления Союза писателей СССР, не так занимали вопросы жизни и смерти и еврейские проблемы. Оппортунист, которого потом назовут одним из «прорабов перестройки», Коротич прочитал рассказы и сказал отцу: «Гласность скоро захлестнет страну. Откажитесь от эмиграции и от своих заявлений. Перестройтесь. И тогда мы напечатаем ваши рассказы в следующем же номере. Я вам это обещаю». Хорошенькие перспективы: умереть, чтобы опубликоваться, или предать собственную честь и достоинство, а заодно и всех остальных отказников, борющихся за отъезд. Нет, увольте. Отец начнет публиковаться в России только через четыре года, уже после нашей эмиграции и развала советской империи.