Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

– Что такое у вас было ночью?

– У вас было восстание?

– Произошел какой-нибудь переворот?

Русский офицер широко открыл глаза.

– Никакого восстания, никакого переворота. Все, слава Богу, спокойно, откуда вы взяли, и кто вам сказал, что было какое-то восстание? – в свою очередь задал он им вопрос.

– Никто нам ничего не говорил. Но с 9 вечера в городе началась такая стрельба, точно его берут штурмом, и продолжалась почти без перерыва всю ночь. Мы подняли пары, пробили боевую тревогу и всю ночь были начеку…

Тут только русский моряк догадался, в чем дело, и весело рассмеялся.

– Ну, господа, – сказал он, – если вы из-за этой ночной стрельбы будете устраивать боевые тревоги и не спать по ночам, то я боюсь, что вы долго у нас не выдержите. Я должен вас предупредить, что это самая обычная, нормальная одесская ночь, и эта стрельба есть не что иное, как налеты одесских бандитов и их бои с патрулями и милицией.

Англичане отказывались верить в справедливость сказанного, и лишь последующие ночи убедили их в этом.

Пристав к борту «Jules Michelet» и поднявшись на его палубу, я был встречен старшим офицером, который немедля провел меня к капитану. Войдя в уютное командирское помещение, я был любезно принят высоким стариком с седыми шевелюрой и бородкой, с открытым и мужественным, бронзовым от загара лицом. Произнося обычную фразу представления, я доложил, что прислан в его распоряжение штабом флота и спросил его – не имеет ли он в чем-нибудь нужду.

Старик капитан усадил меня в комфортабельное кресло и сказал, что он ни в чем не нуждается, кроме пресной воды, которую просил прислать ему на следующий же день утром. Затем спросил меня, не желаю ли я поселиться у него на крейсере. Я ответил, что если он не находит это совершенно необходимым, то я предпочел бы оставаться жить на своем пароходе в гавани, где он в любой момент может меня найти, и что я буду являться к нему каждое утро для получения инструкций на день. Он сразу же и, как мне казалось, очень охотно согласился на такую комбинацию, после чего разговор перешел уже на общие темы.

Каждое утро, к подъему флага, я приезжал на крейсер, осведомлялся о его нуждах и возвращался к себе. Французы были неизменно любезны, но… и только. Странное дело: у меня как-то сразу исчезло то пасхальное настроение, которым я был переполнен после первого известия о приходе союзников. Я не мог пожаловаться ни на что, но… я не чувствовал в них союзников. Это чувство какого-то отчуждения, зародившееся при первой же встрече с союзниками, не только не проходило, но с каждым днем лишь увеличивалось, и дошло до того, что я, в конце концов, стал даже тяготиться своей очень необременительной ролью офицера связи.