Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

Эти длинные, возможно чересчур длинные списки прилагательных и существительных выражают, по-видимому, чувство бессилия и отчаяния, не отпускающее Оттера (и, наверное, саму Гинзбург). Собственно, главная обида племянника на тетку – обида на то, что тетка не считается с ним как с человеком. У этого конфликта долгая история: даже в незаконченных набросках «Дома и мира» в 1930‐е годы Оттер полагает, что тетка не питает к нему ни страха, ни уважения (чувств, которые она питает к В., его старшему брату), не считается с его потребностями и желаниями – например, связанными с его профессиональным призванием.

Чувство бессилия, которое испытывает Оттер, можно истолковать в контексте этического идеала связной последовательности, поскольку в лице тетки Оттеру противостоит человек, живущий в состоянии вечной забывчивости, человек, для которого слова, похоже, ничего не значат. Оттера тревожит то, что давать тетке советы – как «горохом об стенку»[983]. И все же его чувство вины порождено убеждением, что его словесные оскорбления в адрес тетки – преступление. Даже если бы никто не слышал оскорблений, которые он выкрикивал, они не утратили бы своей важности: ведь Оттер – писатель и слово для него – это этический поступок[984]. Именно эти тени минувшего, эти, по выражению Герцена, «несокрушимые события памяти»[985] вынуждают человека найти в себе силы на осмысление прошлого. Тайные преступления существенны и для Герцена (хотя почти ничто из его биографии, в отличие от биографии Гинзбург, не было секретом). Например, друзья Герцена Энгельсон и Орсини разрабатывают тайный план расправы над Гервегом, но Энгельсон совершает оплошность – просит Герцена благословить их на этот шаг. В рассказе Энгельсон жалеет, что не умолчал о плане, воскликнув: «Проклятая слабость! Впрочем, никто никогда не узнает, что я вам говорил». Герцен пишет: «– Да я-то знаю, – сказал я ему в ответ, и мы разошлись»[986].

Если частная жизнь отражает большую историю, то негласные преступления против личности становятся весьма значимыми. Согласно воззрениям Герцена, поведение в семейной жизни крайне существенно и несет последствия для публичной жизни человека как политического деятеля[987]. Гинзбург описывает череду злодеяний во время блокады – от «выброшенной тарелки с окурками», которую кто-то в сердцах сбросил на пол, до самых зверских военных преступлений[988]. И все же методы повествования Гинзбург колоссально далеки от методов Герцена. Даже если Герцен очищал свои мемуары, так что в результате в них почти не упоминается о его чувстве вины, он старался осмыслять свои неудачи и успехи публично – в пространных воспоминаниях, написанных от первого лица. У Гинзбург задача другая – например, поскольку она не была публичной фигурой (особенно в период до 60‐х годов ХХ века). Гинзбург отходит от стиля самопрезентации, свойственного Герцену: пишет она в третьем лице, о полувымышленном персонаже, а охват своего повествования сужает до одной-единственной ситуации. У нее иное понимание биографии – фрагментарное, порожденное постиндивидуалистической эпохой. Она никогда не сообщает историю жизни персонажей, упоминая лишь о тех чертах, которые являются функциональными – то есть важны для текущего конфликта, описанного в произведении. И потому Гинзбург расщепляет опыт своего героя на разные части, дабы «Рассказ о жалости и о жестокости» существовал отдельно от «Дня Оттера» и «Записок».