Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
В «Рассказе о семейной драме» – в пятой части «Былого и дум», опубликованной в полном виде только после смерти автора, – Герцен чуть ли не заявляет, что был причастен к смерти жены, показывает, что ничем не старался облегчить ее страдания и, возможно, даже их усиливал, так как проявлял непоколебимое упрямство и не желал выслушать ее с сочувствием[944]. Тем не менее он изображает себя в качестве разумно мыслящего, положительного героя, а также защищает свою честь и честь жены, доказывая, что они стали жертвами нравственно обанкротившихся мелкобуржуазных уроженцев Западной Европы (супругов Гервег – Георга и Эммы)[945]. Гинзбург в своей книге 1957 года и в книге «О психологической прозе» утверждает, что чувство вины подтолкнуло Герцена написать «Рассказ о семейной драме», а в качестве продолжения – многотомные мемуары «Былое и думы» (поскольку, как пояснял Герцен, первый из этих текстов дал начало второму). Однако раскаяние, как напоминает нам Гинзбург, остается за пределами текста. Его можно почувствовать только в описании смерти Натальи («пытке замедленным воспоминанием»): «Герцен заставляет себя всматриваться в непрерывно движущийся ряд мучительных подробностей; восстановление их, повторное переживание становится своего рода нравственным долгом, творческим искуплением вины»[946].
Анализируя фигуру Герцена, Гинзбург выдвигает на передний план его задачи художника[947]. То, что он исключает из текста сферу психологии, Гинзбург объясняет его миссией – стремлением описать образцовую фигуру нового русского революционера[948]. Герцен в его собственных глазах – «просветитель, и унижающая разумного человека патология не находит себе места в его системе рассмотрения душевной жизни»[949]. То, что он сублимирует и даже изглаживает чувство вины, Гинзбург описывает как победу в художественной сфере[950]. Она пишет: «Сила Герцена, как и каждого большого художника, в том, что личное получает у него общее, объективное значение»[951]. Историзм Герцена, который можно возвести к Гегелю, содержит тезис, что мелкие подробности домашней жизни человека отражают историю и занимают положенное место в исторических анналах, приобретая объективное значение[952].
В пассаже, которым завершается часть «Мемуары» в книге «О психологической прозе», есть всеобъемлющее высказывание об импульсах и эстетике историзма. По-видимому, у этих слов Гинзбург есть и второй смысл, свидетельствующий о том, что вдохновило ее на создание «Рассказа о жалости и о жестокости» и «Записок блокадного человека»:
Деянием и познанием снимаются страдания, вина, неудача – из этого убеждения возник первоначальный замысел «Былого и дум» (впоследствии разросшийся в огромное полотно общественной жизни). Задуманное произведение – не только месть и искупление, но также и акт художественного познания, спасающий прошлое для будущего, превращающий прошлое в историю и в искусство. Это чувство прошедшего, которому творческий человек не имеет права дать исчезнуть бесследно, этот историзм в самом дробном, самом личном его проявлении соотнесен с герценовским чувством истории как общего прошлого, живущего в общем сознании[953].
Гинзбург подразумевает, что, написав и издав пространное повествование, Герцен успешно осуществил свой план – спас (или восстановил) прошлое для истории и искусства сразу[954]. Гинзбург не уточняет, какое именно прошлое – то есть какие элементы своего прошлого – творческий человек обязан сохранить, спасти от исчезновения, но соседние пассажи в ее тексте указывают, что речь идет о тяжелейших моментах жизни, неотступных призраках, порожденных чувством раскаяния. И все же возвышенное заключение Гинзбург парадоксальным образом допускает, что, даже если вина и раскаяние и были мотивами, побудившими Герцена написать этот текст (или «психологическим импульсом», который стоял за этим текстом), тот факт, что Герцен утаил свои наиболее разрушительные переживания и воздержался от психологического самоанализа, не умаляет (в разрезе мировой или национальной культуры) его достижения в качестве историка и общественного деятеля.
944
Подробное изложение долгой и непростой истории публикации «<Рассказа о семейной драме>» и его интерпретаций советскими учеными см.: Paperno I. Introduction: Intimacy and History. The Gercen Family Drama Reconsidered // Russian Literature. LXI–I/II (Special Issue), ed. I. Paperno, 1 January – 15 February 2007. Р. 1–66. В шести статьях в этом специальном номере, посвященном семейной драме Герцена, разными способами продемонстрировано (как пишет Паперно), каким образом «интимность посредством литературы превратилась в историю» (Ibid. P. 50). См. также русскоязычный вариант этой статьи: Паперно И. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции // Новое литературное обозрение. 2010. № 3 (103). C. 41–66.
945
То, что Герцен почти не упоминает о своей собственной вине в произошедшем, объясняется, возможно, еще и тем, что он фактически писал имеющее юридическую силу самооправдательное заявление, чтобы защититься от (распространившихся по Европе) слухов, которые распускал Гервег; согласно этим слухам, Герцен обращался с женой как деспот и не разрешал ей уйти от него к Гервегу.
946
Гинзбург 1977. С. 267. См. также: «Былое и думы» Герценa. С. 308–313.
947
Некоторые утверждают, что Гинзбург была чрезмерно милосердна, когда читала тексты Герцена через призму возвышенных художественных объяснений того, что случилось. См.: Acton Е. Р. 101–103, а также: Schmid U. The Family Drama as an Interpretive Pattern in Aleksandr Gercen’s Byloe i dumy // Russian Literature. LXI–I/II. Р. 88.
948
«Былое и думы» Герценa. С. 294–303, а также: Гинзбург 1977. С. 258–268.
949
Гинзбург 1977. С. 261.
950
Гинзбург пишет: «…те… импульсы, которые вели Герцена к „Былому и думам“, переработались и исчезли в поэтическом и философском единстве великой эпопеи» («Былое и думы» Герценa. С. 312–313).
951
Там же. С. 311.
952
Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 10. М.: Изд‐во АН СССР, 1956. С. 238.
953
Гинзбург 1977. С. 267–268. См. схожий пассаж в: Гинзбург Л. «Былое и думы» Герценa. С. 312–313.
954
Вдобавок немаловажно, что Герцен вел дневники и что в этих дневниковых записях он обвиняет себя в том, что убил жену, пытаясь ее спасти (Гинзбург 1977. С. 267).