Бегство. Документальный роман

Я прочел рецензию и тотчас позвонил в секретариат Московской организации Союза писателей и записался на прием к Валентину Устинову. Через несколько дней он принял меня в кабинете за двойными дверями (внутренняя – желтая, лакированная, наружная – обитая пухлым дерматином, звуконепроницаемая). Устинов усадил меня и спросил:

– Что вас ко мне привело?

Поначалу он обращался ко мне как старший коллега и обходился без того канцелярита вперемешку с зашифрованными формулировками, которого было впору ждать от аппаратчика, пусть даже поэта-аппаратчика. Я немного расслабился, опустил забрало и рассказал ему прямым текстом, как пытаюсь пробиться и сталкиваюсь с антисемитизмом. Устинов вздохнул, точно старый свинарь, завидевший на горизонте грозовые тучи, и произнес:

– Нехорошо, знаете, получается с вашей рукописью.

Потом Устинов развел руки и продолжал, все еще говоря доверительным тоном:

– Мне эта история не по душе, и рецензия мне тоже не нравится. Вы поэт одаренный и пишете хорошие стихи. Не в моем вкусе, но талантливые и интересные. А рецензия нехорошая, недоброжелательная. Тут я с вами согласен.

Он замедлил ход, будто тщательно выбирал слова. Я ждал и угрюмо молчал.

– Все это так. Но я ничего не могу для вас сделать, – наконец вымолвил Устинов, отводя глаза.

Я смотрел на него в немом изумлении.

– Скажу вам откровенно, по собственному опыту, и русским писателем быть у нас порой трудно.

Трудная доля русского писателя? Это о чем Устинов говорил? Не о толстовских ли экзистенциальных императивах? О моральном долге русского писателя – долге бороться с несправедливостью? Не думаю, непохоже. Скорее всего, говоря со мной достаточно откровенно, хоть и не прямым текстом, Устинов обращался к еврею, пишущему на русском языке. Под «русским писателем» Устинов подразумевал русского по этническому происхождению в противоположность русскоязычному литератору, который в условиях огромной многонациональной страны мог быть какого угодно происхождения.

У меня не осталось ощущения, что Устинов нутряной антисемит или ксенофоб, каких среди его собратьев было немало. Думаю, однако, что он впитал русский национальный вариант антиеврейской мифологии, бытовавшей в некоторых кругах советской культуры уже в поздние 1940-е годы и широко распространившейся в СССР в 1970-е годы. В этих мифах утверждалось, что русские евреи заполонили советские средства массовой информации, контролировали переводческую индустрию, прибрали к рукам театр и кино, а также захватили литературную критику, и что евреи душат малейшее выражение национально-религиозных чувств у кровных русских авторов. В советской истории эти мифы восходили к 1930-м годам, а открытое выражение получили в конце 1940-х – начале 1950-х, в разгар сталинской антиеврейской паранойи. К 80-м весь этот мифологический эрзац уже был старой новостью, и тем не менее я был неприятно поражен, когда безобидный русский литературный функционер вдруг начал выплескивать свои затаенные обиды на меня – еврейского юношу без имени, связей и статуса, пришедшего к нему за помощью.