Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

…я вам скажу, почему евреи оговорили себя. Для них X и XI века от Рождества Христова были страшным временем, совсем страшным. Многие общины в Англии, Германии, да и не только там, погибли тогда целиком, убиты были все: от грудных младенцев до стариков. Поймите, – говорил он странно глухим голосом, – даже вера не может выдержать, когда вырезают всех, всех до последнего. Вера не может выдержать, когда беременным вспарывают животы и вместо плода зашивают туда живую кошку, – этого не может выдержать никто!

И тогда евреи решили, – продолжал он еще тише, – что или Бога вообще нет, потому что Бог не мог создать такой мир, или чаша грехов переполнилась и завтра все будет уничтожено. И они захотели спасти христиан, христиан, которые их убивали, и спасти мир, потому что то, ради чего он был создан, еще не исполнено. Они не могли больше погибать невиновными – и они оговорили себя. Грех, который они приняли, был столь велик, что, сколько бы страданий ни выпало на их долю, все будет мало. Они восстановили справедливость, уравновесили мир, зло теперь снова не просто жило в нем – оно было воздаянием за грех. Они сказали Господу, что сами виновны, сказали так, что Он поверил им и простил христиан181.

Сходным образом в «Царстве Агамемнона» рассуждения Жестовского более всего необходимы жертвам террора – ибо они вносят смысл в абсурд учиняемого над ними насилия: «Всем нам было необходимо знать, что мы недаром и не просто так доходим по зонам, тысячами мрем и мрем, и он объяснял, зачем это, в чем суть и смысл наших страданий, даже наших смертей. Сказал о жертве и об искуплении, главное, сказал, что без них мир, в котором нам выпало жить, не спасти»182.

Но манипулятивный характер этой философии подчеркивается следующей характеристикой: «…все, что ваш отец [Жестовский] проповедовал, так или иначе сопровождалось этим его смехом, мелким и довольно гадливеньким. В другой раз, – рассказывал Кошелев, – ваш отец, Галина Николаевна, хохотал громко, раскатисто: охранники даже на нас оглядывались»183. Вообще Жестовский изображается как особого рода трикстер, иногда самозванец, иногда манипулятор, выстраивающий сложные жульнические схемы – которые имеют не только социальный, но и метафизический характер: «Он легко принимал любые обличья, от великого князя Михаила и истинно-православного монаха до убежденного комсомольца и преданного секретного агента, который если и притворялся монархистом, то единственно для того, чтобы внедриться, все досконально узнать и помочь органам разоблачить врагов советской власти»184.

Прототипом для Жестовского становится такой мрачный трикстер, как Смердяков. Более того, связь Жестовского со Смердяковым опосредована фигурой Гавриила Мясникова, убийцы Великого князя Михаила и автора книги «Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова»: