Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Стоит стереться жертвенному различию, различию между чистым и нечистым, как вслед за ним стираются и все прочие различия. Перед нами единый процесс победоносного шествия взаимного насилия. Жертвенный кризис следует определять как кризис различий, то есть кризис всего культурного порядка в целом. Ведь культурный порядок – не что иное, как упорядоченная система различий; именно присутствие дифференциальных интервалов позволяет индивидам обрести собственную «идентичность» и расположиться друг относительно друга193.

Вот почему все попытки героев Шарова превратить террор в ритуал, способный остановить и предотвратить дальнейшую «смерть бога», вернуть Бога на место и насытить веру в него новой энергией, производят обратный эффект – также описанный Жираром. Рассуждая о гомеровском понятии kydos – очарование, обаяние насилия, – Жирар пишет: «Пока есть kydos, то есть высшая и несуществующая ставка, которую люди непрерывно отнимают друг у друга, до тех пор нет эффективной трансцендентности, которая бы восстановила мир. Динамика kydos’a позволяет нам наблюдать разложение божественного во взаимном насилии»194. Таким образом, по Жирару, насилие подрывает сакральное, когда становится самодостаточной силой, не подчиненной логике жертвоприношения.

Наиболее близкой параллелью к реконструированной Шаровым мифологии представляется знаменитая статья Вальтера Беньямина «К критике насилия» (1921), в которой философ предлагает в чем-то сходную теологию революционного насилия. В его рассуждении противопоставлены правовое «мифическое насилие» и революционное «божественное насилие»: «Если мифическое насилие правоустанавливающее, то божественное – правоуничтожающее; если первое устанавливает пределы, то второе их беспредельно разрушает; если мифическое насилие вызывает вину и грех, то божественное действует искупляюще; если первое угрожает, то второе разит; если первое кроваво, то второе смертельно без пролития крови»195. Второй тип насилия Беньямин прославляет, отождествляя его с революционной борьбой и имплицитно оправдывая его тем могущественным эффектом, которое оно производит.

Но именно эту концепцию насилия и реализуют романы Шарова. Реализуют с максимально возможной полнотой, одновременно подрывая ее изнутри.

Герои Шарова верят, «что рано или поздно Христос вернется в наш мир, а все потому, что царство антихриста переродится. Сатана сам себе роет яму, тут сомнений нет, но мы обязаны много и искусно работать, чтобы ему в этом деле помочь. Чем скорее он туда свалится, тем легче окажется бремя наших страданий»196. Параллельно неуклонно утверждается иная логика: «…вполне возможно, сатана впрямь сам себе роет яму, в которую однажды и свалится, то есть не исключено, что антихристово царство когда-нибудь переродится, Христос к нам вернется – но сотрудничать с сатаной нельзя никогда и ни под каким предлогом»197.