Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Александр Дмитриев

Название перестроечного коллективного манифеста «Иного не дано» почти сразу стало притчей во языцех – и в смысле категоричного утверждения «необратимых перемен» (еще одно характерное словосочетание), и по почти немедленно выказанному желанию эту самую категоричность все же пересмотреть, а то и вывернуть наизнанку. Иначе зачем столько шума по поводу плюрализма? Идея «альтернативности» и в прогнозировании будущего, и особенно применительно к прошлому стала знаком переживаемого времени202.

Кажется, первой заграничной публикацией Владимира Шарова (когда первый роман был уже написан, но еще не напечатан, а диссертация давно защищена) стала именно в годы перестройки вышедшая в Мюнхене и сильно отредактированная статья, волей публикаторов ставшая текстом о «психологии русской истории»203. На деле эта работа была одной из главных для автора: насыщенный, художественно выстроенный и научно фундированный «конспект», очерк отечественного прошлого был посвящен не просто его развилкам, но радикальным сломам. Революциям, случившимся задолго и до 1917 года, и даже до петровских или никоновских радикальных перемен. Почему одной науки автору стало недостаточно для постижения этих «верховых революций»?

Исследователи творчества Владимира Шарова уже отмечали – не просто как «факт биографии» – важность его исходной профессиональной идентичности ученого-историка. В мемуарных эссе он не раз возвращался к жизненным обстоятельствам собственной молодости: заочная учеба в Воронеже, работа в институте документоведения в середине и второй половине 1980‐х, соприкосновение с почти совсем ушедшим миром неофициальной «подсоветской» науки, тонкое чувство того, что «можно», что «рискованно», а что – «нельзя»204. Особенно важным оставалось устное бытование внешне почти невидимой, но оттого, быть может, более весомой полулегальной ученой и литературной традиции, – все это составляло исходную среду его духовного формирования. Слово «духовный» тут – не проходной эпитет и не дань расхожим фигурам речи вроде «духовных поисков», а скорее сознательная попытка указать на существенный общий вектор, неслучайную равнодействующую литературных и ученых занятий тогда еще начинающего автора. Как известно, победила словесность – но наука не совсем ушла в тень, а осталась своего рода скрытым измерением в сугубо воображаемом и поначалу шокирующем многих мире альтернативных историй Шарова, где реальность подсвечивалась всамделишным безумием и тщательно выписанным, узнаваемым гротеском.