Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Милленаристский нарратив у Шарова неполон без фигуры корифея – посредника между Богом и народом, способного артикулировать волю Бога и чувствующего ответственность за единство народа. Таковы Сертан в «Репетициях», м-м де Сталь в «До и во время», братья Кульбарсовы в «Воскрешении», сначала Гоголь, а затем «кормчий» Капралов в «Возвращении в Египет». Парадигматическими, конечно, являются концертмейстер Лептагов и его хор в романе «Мне ли не пожалеть…» – они определяют политику революционной власти, которая приводит к альтернативным результатам вроде покаяния партии перед народом в 1937 году.

Мотив корифея/пророка, разговаривающего с Богом, заставляет Шарова все время переосмысливать образы «верховной власти». Так, Сталин у него, появляясь во многих романах, как правило, не похож на своего исторического прототипа. В «До и во время» он пытается избежать террора, и только де Сталь, возбуждая в нем ревность, подталкивает его к репрессиям: «Он был очень хороший, очень добрый и немного сентиментальный человек; конечно, он был лучше всех, кто его окружал, но для партии, для страны в то время доброта была не благом, а злом. Она ничего не могла с ним поделать. Только ревность, только она одна освобождала его, только она давала ему силы, но в конце концов не могла же де Сталь переспать с половиной страны»165. Другой персонаж этого романа – явно напоминающий В. Я. Проппа, – утверждает, что «Сталин – фигура чисто мифическая. В этом духе Прочич нам его и цитировал: „Никакого Сталина никогда в помине не было. Настоящий Сталин, Сталин, который ест и пьет, – такой же нонсенс, как живая птица Феникс“, – и так далее. Сталина Густавс считал величайшим достижением народного гения»166.