Бегство. Документальный роман

В октябре 1986 года я договорился о встрече со старшим редактором «Молодой гвардии» Галиной Рой, пышной дамой с тихим душистым голосом. Чуть ли не перед каждой фразой Рой с опаской оглядывалась. Она поинтересовалась, где я учусь, и, похоже, ей даже пришлось по душе, что перед ней не очередной «гуманитарий» и не питомец Литературного института, где пестовали (а чаще всего портили) будущих профессиональных литераторов. Рой забрала мою рукопись и отнесла ее куда-то наверх, чтобы ее «зарегистрировали», как полагалось в те времена. Она пообещала, что свяжется со мной через полтора-два месяца, когда будет готова внутренняя рецензия. Когда я уходил из редакции, какая-то часть моей души ликовала от надежд на близость публикации – та самая область души, которая и до сих пор отказывается верить мудрости коллективного опыта.

В начале января почтальонша, одетая в пеструю лыжную куртку с чужого плеча, принесла нам в квартиру большой конверт цвета болотной тины. Отдел «Молодой гвардии» по работе с молодыми авторами вернул мне рукопись книги с сопроводительной запиской от Галины Рой и ее начальника, Святослава Рыбаса. Вторя отзыву внутреннего рецензента, который прилагался к рукописи, Рой и Рыбас советовали мне «осваивать традиции» русской поэзии и «великой русской культуры». Звучало это как пародия на ответ редактора, но говорилось всерьез. Внутренняя рецензия на целых три машинописные страницы не была написана зловещим тоном, но, тем не менее, содержала кодовые фразы и выражения. Основных идей в рецензии было три. Во-первых, автор «молод и неопытен», во-вторых, ему следует «учиться у мастеров слова». Поскольку мне было девятнадцать лет, этот пункт звучал до оскомины банально и очевидно. Рецензент, имя и фамилия которого останутся за полями этой книги, был, судя по всему, старый советский служака от литературы, верно следовавший инструкциям и не особенно веривший в содержание своих отзывов. Он цитировал отдельные строки, вырывая их из контекста; с некоторыми конкретными замечаниями по тексту можно было согласиться. А вот «в-третьих» молодогвардейского рецензента уже попахивало идеологическими претензиями. Рецензент утверждал, что в моих стихах недостает моральных ценностей, широты кругозора и «душевного богатства». Согласно его оценке, «у Максима Давыдова <были> туманные представления о морали». В подкрепление своих слов рецензент приводил описания женского тела, а также строки, где я открытым текстом говорил о желании и страсти. Особенно хороша (как символ времени) была формулировочка про «полнейшее отсутствие морально-этического фундамента». Что-то в подколодной интонации рецензента напомнило мне статьи времен «борьбы с космополитизмом». Тогда, в последние годы правления Сталина, принялись клеймить еврейских деятелей культуры (расхожей в те годы стала этикетка «безродный космополит») и публично раскрывать русские псевдонимы и выявлять еврейские фамилии. Рецензент приберег яду для заключительного абзаца, который нужно воспринимать в контексте идеологических баталий в советской культуре последних советских десятилетий: «В русской поэзии есть у кого поучиться».