После запятой

�е. — Ну а что они могли сделать, вы же слышали все. — Как что? Мужики вы или кто? Но ваше дело, конечно, если вы хотите как овечки идти на заклание, какого черта вы потом жалуетесь, что оказались на бойне? — Слушай, ну чего ты на людей наезжаешь? Пусть живут как хотят. — Нет, погодите, погодите, девушка, я хотел бы посмотреть на вас, если бы вы оказались в подобной ситуации. Как бы вы себя вели, а? — Да уж не волнуйтесь за меня, я уже оказывалась в такой ситуации. — Ну и как? Вы отказались идти к ним на прием? Или пошли и вступили с ними в рукопашную? — Вы необычайно остроумны, молодой человек. Я бы даже сказала, что ваше чувство юмора прямо пропорционально вашему мужеству. Мне посчастливилось также слышать, как вы с тем пьяным придурком разговаривали и как подобострастно себя вели. — Ну, знаете ли, это уже слишком. Я бы вас попросил… — Вы уже попросили рассказать, как я себя вела. Можно я пока удовлетворю вашу первую просьбу? — Был бы чрезвычайно признателен. — Так вот, это случилось в те незапамяные времена, когда я училась в университете и одновременно устроилась работать дворником, чтобы получить московскую прописку. Вы, наверное, помните еще, что за это давали комнату в коммуналке. — Ну как не помнить эти романтические, ностальгические дали, все эти дворницкие, котельные. Оттуда вышли все наши непризнанные гении, кстати говоря, весьма умело делающие сейчас карьеру на своей былой непризнанности. — Ну а вы в это время, очевидно, сидели за папенькиной спиной и никакой карьеры не делали. Впрочем, не о том речь. Но тогда у меня собирались всякие разные люди, в том числе и те, о которых вы так уничижительно отозвались. И хотя тогда они никуда на своей карьере выезжать не собирались, поскольку ее у них еще не было, органы ваши ими весьма интересовались. — Вы простите, ради Бога, но мои органы интересуются исключительно молодыми симпатичными девушками, по возможности безмозглыми, на все остальные категории населения они никак не реагируют, а при виде гениев так вообще опадают. — Орел, аж прямо залюбуешься. Что ж вы с тем типом язык проглотили? — Слушай, не надо, ладно? Ты лучше расскажи, что у тебя там было, я и не знал, что они тобой занимались. — Ну это был эпизод, я же не придаю всему этому видимость мученического ореола, как некоторые. Ну просто почему я вначале облажалась, у меня был знакомый один, стебальщик, такой хромой, помнишь? — А, ну да. — Ну так вот он меня регулярно обстебывал, звонил и говорил: «Вас вызывают в кагэбе». Я уже и привыкла. И вот когда позвонили и представились: «Майор такой-то, не помню, Моськин, мы бы хотели с вами побеседовать». Я и говорю: «Слушай, кончай дурака валять, надоело». А он мне: «Простите, не понял?» Я и говорю: «Вот когда поймешь, тогда и звони», и бросила трубку. А он мне звонит снова и снова. Я ему: «Слушай, пошел ты на фиг, надоело!» А он мне: «Девушка, с вами не шутят». Ах, не шутят? Ну раз вы такой крутой из КГБ, то фигли мне звоните? Пришлите мне повестку. Он: «Хотите повесточку? Пожалуйста». На следующий день открываю почтовый ящик, елки-палки, повестка лежит, явиться завтра на Лубянку. Я чуть не обосралась. Что же делать, думаю. Ну и придумала. Одолжила у соседки такой застиранный байковый халат домашний, у слесаря из управдома такой настоящий ватник заляпанный, валенки у кою-то там нашла, сплела какие-то куцые косички из волос, чтоб как-то замаскировать бритый затылок, обвязалась пуховым платком до бровей, только хвостики косичек наружу, стою при полном наряде, хочу выйти, в дверь звонят. Открываю, один приятель мой стоит. Посмотрел на меня очумело и вдруг спрашивает, дома ли я. Нет, говорю, ее нету. А, простите, и хотел уйти. Тут я своим натуральным голосом говорю вслед: «Ну заходи, коль пришел». Он обернулся, смотрит мне за спину, а там никого нет. Тут он мне робко так: «Но вы же сказали, что ее нет дома?» Я спрашиваю, ты что, вправду не узнал? Он так присмотрелся: «Ты, что ли? Зачем ты так вырядилась?» Но мне уже трепаться было некогда, я опаздывала. Пришла я туда, охранник в приемной смотрит с таким подозрением — что еще за чмо такое позорное сюда явилось? «Вам куда? — спрашивает, — вы наверное дверью ошиблись». Нет, говорю, милок, мне сюда, вот видите, по-весточка. Он даже повестке не поверил, позвонил по телефону: такую-то ждете? А ему там, видимо, с раздражением отвечают, чего лишние вопросы задаешь, коли тебе повестку показали. Прямо по его лицу вижу, что отчитали. Ну он мне говорит: проходите, провожает до комнаты. Захожу, у следователя тоже лицо вытягивается, думает, может, однофамилица. Думает, неужто мы так опростоволосились, эдакую дурынду к себе вызвали. Уточняет все, я ли это. Я ему так жизнерадостно: да я же, кто ж еще. Вот всегда интересовалась, как Лубянка изнутри выглядит, теперь вот довелось увидеть. Сама трясусь, думаю, ну не совсем же охломоны тут сидят, вдруг фальшь почувствуют. Но я прямо перед выходом стакан грохнула для храбрости, а потом еще психология одежды. Для меня, как для любой нормальной бабы, достаточно соответственно одеться, чтобы войти в образ. Ну, продолжаю я под чучело огородное косить, под эдакую тетю-мотю, все так радуюсь его вопросам, старательно отвечаю, следствию пытаюсь помочь. А тот чем дальше, тем больше сникает, что они так облажались, с такой мымрой позорной связались. Он мне все вопросы наводящие задает, расколоть пробует. Завел речь о валюте. А как же, говорю, доллары, знаю. Он обрадовался: «А, значит, знаете, что это такое?» Я обиделась аж, конечно, говорю, знаю, чай не в деревне живу. И что, говорит, видели? Конечно, говорю, видела. Мы тоже небось телевизор смотрим. Да и люди рассказывали, что на них портреты всякие ихних президентов. Вот как, говорит, а кто же вам рассказывал? Да все, говорю, у нас народ образованный. Ну кто же? — А вот слесарь дядя Вася, к примеру. А вот, говорит, к вам люди разные ходят, мы слышали. Они тоже рассказывали? Наверное, рассказывали, говорю, а как же. Кто ж не знает, что на долларах нарисовано. А что они еще рассказывали? — спрашивает. Да мы особо разговоры не разговариваем, товарищ майор, говорю. Он: я не майор, а капитан. А, говорю, а где ж майор тот, что по телефону мне все названивал? Вы лучше, говорит, ответьте на мой вопрос, о чем вы разговариваете еще. А мы все, говорю, больше водочку пьем. Вот вы бы, товарищ майор, ой, простите, капитан, помахали бы с наше на морозе лопатой, вам бы тоже было б не до разговоров. Одни мысли, чтоб поскорее согреться. Ну и клюнули они на мою наживку. Я все болтаю и болтаю, а он уже и не знает, как меня выпроводить. И под конец взял с меня обещание, что если что услышу подозрительное, им бы доложила — решил с паршивой овцы хоть шерсти клок. — А ты что? — Ну конечно, поклялась, что как только, так сразу, прямо к нему приду и сообщу. Вы только, говорю, предупредите вашего часового, чтоб он меня сразу к вам впустил, а то, говорю, пришла с повесткой, и такое безобразие прямо, не хотел впускать. Расставались мы с ним сердечно. Он меня почти вытолкал. — Значит, не больно вы им нужны были. Из-за кого-то другого вас вызывали. — Уметь просто надо с ними обращаться! — Ну, конечно, вы одна такая умная на всю страну. А остальные, что им в лапы попадали, все лохи, наверное, были. — Да уж наверное. — А чем вы сейчас занимаетесь, позвольте поинтересоваться? Все с вашей находчивостью в дворниках сидите? — В дворниках я уже давно не сижу. Как, впрочем, и в этой стране. Вот сейчас впервые за пять лет здесь оказалась. И то не совсем по своей воле, а больше в виде дружеской услуги. — Это кому, ей, что ли, вы оказываете услугу своим посещением? — Да как вам не стыдно? С ней я там как раз познакомилась, когда она автостопом по европам каталась, она жила у меня какое-то время. Вообще это не в моих правилах, привечать у себя всякий сброд отсюда, я уже с ними нахлебалась достаточно, как поселятся, потом не выставишь, только с обидами и руганью, а потом приходят счета на телефон, из-за которых я месяцами голодаю. А ее я пустила сразу, видно было, что ненапряжная, а потом мне ее работы понравились, это самое главное. Ненавижу, когда люди горазды только языком чесать, а как до дела доходит — оказываются полным нулем. Это вот тоже наша характерная черта. Она была не из таких. Я только одно не могла понять, почему она там не осталась, чего ее сюда тянуло. Я считаю, что художнику лучше там жить. — Да у нее вроде здесь любовь была. — Я вас умоляю. Лучше б уж ее любовь перебралась туда, если он ее достаточно для этого любил. А нет — так и хрен с этой любовью. Я считаю, что там с ней этого бы не случилось. — Ну знаете, чему бывать — того не миновать. — Не знаю, я не фаталистка. Я считаю, что не обстоятельства нами управляют, а мы обстоятельствами. Если пожелаем, конечно. — Ну вот вы только что сказали, что не по своей воле здесь оказались. Это как прикажете понимать? — Ну не то чтобы совсем не по своей воле. Сама не захотела бы, то не приехала. Никто надо мной не властен. А тут совпало, что другу надо помочь, и он взялся мне дорогу на самолете оплатить. Ну, думаю, почему бы и нет, заодно и погляжу, что здесь творится. — О, вот мне бы такого друга, чтоб самолет оплатил туда и обратно. Я б ему тоже помог. Он русский? — Нет, он иностранец. И вы бы с его поручением не справились, мне уже понятно. — Что же за поручение такое, если не секрет? — Не то, что вы подумали. Его угораздило жениться здесь на совсем молодой русской девчонке. Чем-то она задела его за живо�