После запятой

�видетелей больше не оказалось, мои ребята всем заплатили, и мое дело пересмотрели. Но на работу обратно я не попал, конечно. Но я устроился на теплое место в киностудии. — Сценаристом? — Сценарии я писал и пишу, но формально я числился водителем. — А на самом деле кем работали? — Я ж говорю — водителем, сынок, ты плохо соображаешь, что ли? Но я, в натуре, пользовался тем, что многие считали, будто я продолжаю в органах работать. Тоже крутил дела под шумок. Ведь у нас народ какой — если ты имел к органам отношение, ни за что не поверят, что ты больше их не касаешься. — А как же этим можно пользоваться? У нас народ ведь шугается, если прознает, что ты в органах. — А вот как, могу пример привести. На киностудию, сам знаешь, много всякого народу ходит, будь она ваша столичная или в дыре, как у нас. Вся элита там ошивается. То бишь ее детки, золотая молодежь. А я человек веселый, добрый, они знакомством со мной не брезговали. Я кофе умею хорошо заваривать, редко кто так может. Я вообще люблю, чтоб все было качественно, вкусно. И я не фраер, всех угощал от души, кто заходил. Все знали, что такой кофе ни в одном ресторане не подадут, и шли ко мне на чашечку и поболтать. Я так незаметно вызнавал за разговором, кто есть кто и почем. А потом действовал. И даже не слишком планировал, так, полагался на свою счастливую звезду. Иду как-то по улице, а навстречу чувишка, дочь одного очень видного босса. Я на нее давно виды имел, а тут сама в руки идет. Я к ней сразу с ласковой улыбкой — вот, дочка, давно тебя не видать, забываешь дядьку пожилого — я из-за лысины старше всегда казался, ну и пользовался, чтоб легче в доверие втереться. Ну она, ясное дело: ой, да нет, да что вы. Я говорю: ну пошли тогда ко мне, кофейку попьешь, я тут рядом живу. Вижу, колеблется, говорю: ты небось и не знала, что я на кофейной гуще гадать умею? На работе-то я скрываю, а так все девчонки ко мне бегают погадать про женихов. Тут она сдалась, пришли ко мне, а у меня обстановочка, стереосистема, все как надо. — А жена? — Да я к тому времени развелся. Я, пока сидел, эта курва мне изменила. Уж я и деньги ей давал, жила как у Христа за пазухой, и три раза на неделе свиданку получала, у меня там все свои были ребята, и удовлетворял я ее каждый раз. Что, спрашивается, еще надо этим тварям? И ведь знала, что выйду — все руки-ноги переломаю, как узнаю. А не узнать я не мог, мне тут же дружки сказали. Но пока сидел, молчал, только больно ей делал, вся в синяках уходила. А я, как вышел, первым делом этому лидеру позвонил, еще никто не знал, что я на свободе, только кореша, а родственники — ни-ни. Позвонил и говорю: нужно стрелку забить, тебе грамота и кусок из зоны — а у него двоюродный брат сидел, он вроде подумал, что от него. За мной, говорю, хвост может быть, так что встречаемся на пустыре. Ну обработал я его как следует и говорю, ну давай рассказывай, как все было, — а у меня магнитофон был включен. Ну он все рассказал, падла, подвывая, когда я не мог сдержаться, и все кровью своей поганой сплевывал. Как кончил он рассказ — подставляй жопу, говорю. Видел бы ты, как он на коленях ползал и руки мне целовал. Я говорю: тебе, лидер, раньше надо было думать, чью жену ты трогаешь. А так я все одно свое дело сделаю, будешь ты с вышибленными мозгами или так дашь. И все, заметь, на кассету записываю. Кончил я это дело, а теперь соси, говорю. Ну и под конец прошелся по нему ногами и поехал домой. Эта змея ко мне с объятиями: ой, какое счастье, то да се. Раз счастье, говорю, накрывай на стол и сзывай всех родственников, родителей своих в первую голову. Приехали все, охи да ахи, садимся за стол, я говорю: внимание, я хочу вас, дорогие родители, поблагодарить за то, что за дочерью своей хорошо присматривали, покуда меня не было рядом. Послушайте вначале эту музычку, и врубаю кассетник. С первых же слов она вскочила, сиди, говорю, курва, и хлебай до дна. Но ничего не скажу, тесть мой благородным оказался человеком, не смог вынести позора родной дочери, что воспитал такую змею, — умер через месяц от инфаркта от стыда. А вот теща, падла, до сих пор жива, но у баб ведь ни стыда ни совести. А я ушел на отдельную квартиру. Дети, я сказал, ни при чем, буду о них заботиться, а за тобой, сукой, мои люди будут следить, чтоб ты ни копейки из моих денег, что я на детей даю, на себя не потратила. Ей тоже досталось, она месяца три по больницам валялась с переломами, вот как только кассета кончилась, так я и приступил. Но все одно простить не смог. Так что жил я один, со всеми удобствами, ребята не забыли, что я сам сел, а их не заложил. Привел я ту девчонку к себе — о чем речь-то шла, усадил в кресло, врубил музычку, ты, говорю, послушай пока, а я кофе сделаю. Ну и подсыпал туда снотворного. Выпила она, я залил ей баки про женихов, про дальнюю дорогу да про завистливых подружек, которых опасаться надо и всю прочую пургу, я в этом деле мастак, гляжу, она уж и отрубилась. Я подождал еще маленько, чтоб уж верняк был, потом раздел ее, сам разделся, достал фотоаппарат и начал щелкать. Всякие такие позы, сам понимаешь, а глаза она вроде от страсти закрыла, очень натурально вышло. Таблетку я ей дал не сильную, поэтому по-быстрому, пока не очухалась, а потом одел ее и пошел на кухню и гремлю там посудой. Тут она встала, заходит ко мне и спрашивает: что это со мной, я спала, что ли? Я говорю: что ты, дочка, вот я гадал тебе, потом пошел посуду мыть, может, ты под музыку вздремнула за пять минут, пока я тут. Хочешь еще чего выпить, может? — спрашиваю. Она: ой, спасибо, мне пора. Выждал я какое-то время, и, когда она появилась на студии, а уже с полгода прошло, я ей говорю: хорошо, дочка, что ты появилась, у меня к тебе очень серьезное дело. Она: что такое? Да вот, говорю, ты, наверное, знаешь, в каком ведомстве я работаю? Так вот, поступили туда кой-какие бумаги, но я им пока не дал ходу. Я же знаю, что в принципе ты девчонка неплохая, потому не хочу тебе жизнь портить. Да если б только я один знал об этом, я бы просто уничтожил все, но, к сожалению, они попали в руки еще кой-кому до меня. Так что нужно срочно действия предпринимать. А она так хлопает глазами, мол, что такое. Я, говорю, дочка, думаю, что как ты увидишь, что такое, сразу перестанешь улыбаться. Дело очень серьезное. Приходи сегодня ко мне домой, объясню. Времени нельзя терять, если хочешь, конечно, по-хорошему чтоб все кончилось. Ну, пришла она как миленькая, я ей фотки показываю, вот, говорю, принес один деятель нам в учреждение, знает, кто у тебя отец, и хочет его через тебя опорочить. Вот уж не ожидал от тебя, дочка, говорю. Хоть с кем это ты, знаешь? Даже, говорит, не могу предположить. До чего ж, ужасаюсь я, ты дошла, дочка, что даже не знаешь, с кем это могло быть. Если б ты назвала этого негодяя, мы бы за него взялись, и, может, дело б само замялось. Сколько ж их у тебя было, что ты не знаешь, с кем ты? Тут она давай рыдать, ну ладно, говорю, это твои дела, но выход у нас остается один. Если ты не хочешь, чтоб эти фотки в руки к твоему отцу попали или в печать, сама понимаешь, замуж тогда тебя никто не возьмет, ты должна с умом действовать. Вначале мужик этот, который фотки принес, ни о чем слушать не хотел, так ему втемяшилось отца твоего по миру пустить, но я его уломал, долго просил за тебя. Но он, падла, знает наперечет все твои драгоценности, и согласился только на такой вариант: ты приносишь ему все, что у тебя есть, а он отдает негативы. И деньгами, конечно, чтоб моих сотрудников, которые тоже фотки видели, отмазать. Так что выход у тебя один, надень все свои драгоценности, скажи дома, что к подружке на день рождения идешь, а потом вернешься домой и скажешь, что тебя на улице ограбили. Я тебя подробно научу, что говорить, какие приметы, в каком месте, а иначе — каюк. И сделаешь это завтра же. — Ну и как? — Что как? Конечно, принесла все. И деньгами, сколько смогла. А смогла немало. Почти кусок вышел по тем временам. — Как же вы могли сделать такое? — Ты, сынок, не расстраивайся, она заслужила. Девчонка была гулящая и вообще нехорошая. — Да как же… Вы говорите, вы в Греции с ней познакомились? Не представляю, как вам удалось. — Ты, сынок, следи за базаром, а то ведь и ответить можно. Я ж тебе сказал уже, что с ней у меня ничего не было. Я в то время без бабок сидел, что я ей мог предложить? — Неужели вы думаете, что она за бабки… — Сынок, все они за бабки готовы. Знаешь анекдот? Английский министр рассуждает: все женщины продажны, главное, знать их цену. Королева спрашивает: как, даже английская королева?