После запятой

фраер уже стоял по стройке «смирно», в полной боевой готовности. Струхнула, может, хотя чего бы бояться. Да и она не робкого вроде десятку была. Я ей прямо так и говорил: во всех Афинах ты единственный настоящий мужик, я бы с тобой пошел на любое дело. Я и предлагал ей всякие варианты, ну, думаю, с фраером не хочет, можно за другие дела взяться. Там лох один намечался, которого с ее помощью на пару кусков баксов можно было кинуть, но она опять не согласилась. Она, наверное, сумасшедшая была, хотя грех такое говорить о покойнице, — за просто так она в такие переделки влезала, а с выгодой не соглашалась. — Вы уж простите, я пойду покурю. — Ты слыхал, что тот мужик гонит? — Да нажрался небось, сочиняет. — Отчего же, вроде все грамотно балакает. — Да-а, слушай. Ты когда-нибудь имел дело с органами? — Бог миловал. — А вот я имел. Так люди там, скажу тебе, пограмотней нашей профессуры будут. — Да брось брехать. — Сукой буду. Причем не в Москве, а в глухомани, в дыре, где мои предки живут. — Да брось ты. А чего это они вдруг там тобой заинтересовались? — Летом дело было. Я решил на каникулах съездить на шабашку, обещали вроде ребята, но потом сорвалось. Ну а я пока ждал, как дело решится, ошивался у родителей. А там из приличных людей, с которыми поговорить можно, только два моих одноклассника были. Один бросил Питерский университет, потому что родители очень старые и больные у него были — отцу за восемьдесят и некому было за ними присматривать, и устроился сторожем ночным на базе, а второй ушел из Московского университета после того как в психушку попал, решил с годик у мамы на домашних пирогах окрепнуть. Ну и естественно, мы каждую ночь коротали в сторожке, общались, а в основном «голоса» слушали, тогда еще нельзя было, и чифирем баловались. Ну и книги всякие разные я у них брал почитать. Они в столицах с диссидентами тусовались, много интересных книг приобрели, а еще тогда они из первых сообразили, ходили и ездили по окрестным заброшенным деревням — тогда же деревеньки в средней полосе вымирали, только несколько древних старух оставалось по избам — и рылись по чердакам или у старушек выкупали, очень много ценных книг нашли и икон. Вот я и брал у них почитать, а моя мать решила, что они меня развращают, вредные книги дают — она в мое отсутствие рылась в них, ничего, конечно, не поняла, только что там про Бога пишут и могут меня сбить с истинного пути. Знаешь, какое воспитание их поколение получило, не она одна так думала. Она меня увещевала все, потом поняла, что сама ничего не добьется и по наивности пошла в гэбуху. Они ей говорят, напишите заявление, она и написала, я сам видел, что прошу оградить моего сына от тлетворного влияния друзей, которые дают ему книги про Бога читать и прочую антисоветчину. Тут они за нас взялись, им тоже там небось скучно было, интеллигенции почти никакой нет у нас, так вот наши гэбэшники и развернулись в полный рост. Установили в сторожке подслушивающую и записывающую аппаратуру, как потом выяснилось. А потом у них фантазия заработала — собираются каждую ночь три мужика, водку не пьют, баб не водят, о политике говорят не больше, чем остальные, хоть «голоса» и слушают. Вроде вывод сам собой напрашивается. Тут к нам начал пацан один захаживать на огонек — лет двенадцати, из неблагополучной семьи — мать пьет, гуляет, отца нет, второгодник беспризорный. Мы его спрашиваем, чего тебе от нас надо, он расписывает свою ситуацию, просит: дяденьки, не гоните, мамка сейчас с мужиком, у нас одна комната, велела на глаза не показываться, а то прибьет. Ну мы давай его жалеть, чаем поить, разговоры с ним разговаривать. И как дураки даже не задумываемся, откуда у двоечника возникают такие политически подкованные вопросы, откуда такие знания о современном положении в мире. Наоборот, радуемся — не перевелись еще богатыри на земле русской, ум народный неистребим природный. Мы ему все толково разъясняем, советуем, что почитать, примеры приводим. Только просили после полуночи у нас не задерживаться, все-таки какой-то инстинкт самосохранения у нас оставался. К двенадцати мы его прогоняли, в школу не встанешь, говорили. Мальчишка хныкал, мы списывали на его нервность, трудную жизнь. И вот раз мы его выгоняем, он ни в какую, друг мой на него топнул, пацан — в крик, орет, как будто его режут. Тут к нам в дверь начинают ломиться. То ли они за дверью слушали, то ли через свое устройство, но среагировали моментально. Но вряд ли, конечно, за дверью, мы раньше, когда мальчишку спроваживали, выводили его через ворота, никого не замечали. Вот мы и решили, что аппаратуру нам вставили, городок-то маленький, гэбуха за углом была, в трех шагах. Вваливаются они и сразу — что вы с ребенком сделали в такое время, немедленно все едем с нами на медицинское освидетельствование. Пацана спрашивают — они над тобой что-нибудь сделали, а тот сопли по лицу размазывает, глядит на нас испорченным взглядом и говорит, да, надругались. Они его фальшиво вроде по голове гладят, а сами видно, что брезгуют. Повязали нас всех, посадили в машину, поехали в больницу. Хорошо, что дежурный врач честный оказался, хоть они на него и давили, мол, точно знаем со слов ребенка, что-то было, но тот говорит — следов насилия не обнаружено. Но тоже поддался — и нашим и вашим, готов признать, говорит, что у ребенка наблюдается шоковое состояние, возможно, после психологического потрясения. Ну эти говорят, понятно, мы вам помешали, просто не успели вы совратить малолетнего. Но намеревались. Статья сто тридцать восьмая, знаете, наверное. Пока свободны, ждите повестки, а сейчас, будьте добры, подписку о невыезде. И прекратить ночные сборища, мы за вами будем следить. — Во дают! — А ты думал. Но это еще что. На следующий день нам повестки приходят — к такому-то часу, конкретно к десяти утра, явиться по такому адресу. Мы за собой вины не знаем, приходим, думаем, сейчас разберемся. Час сидим, два, три, никому до нас нет дела. А нервы, знаешь, в такой обстановке, между собой боимся переговариваться. Потом одного вызвали, нам говорят: а вы сидите, ждите. Ждем еще два часа, думаем, что ж они там с ним делают. Потом второго вызвали, столько же пытали, потом меня. Потом мы сверились, всех об одном спрашивали — что вы с мальчиком делали, почему он к вам ходил, зачем привораживали, если в мыслях ничего не было, почему собираетесь по ночам и так далее. Мы уже думали, все выяснили, ан нет, на следующий день опять пригласили. — Да вы бы не пошли, и все дела. — Как это, мы подписку о невыезде давали. А потом они угрожали по-всякому. Например, одному, у которого престарелые родители, они сказали, что из-за него родители не получат новую двухкомнатную квартиру, за которой они уже лет двадцать в очереди стояли. Он еще специально к ним приехал прописаться, чтобы дали побольше площадь. А жили они в полуподвальной квартире, в комнатке одной, все продувало, протекало. А и отец и мать у него были герои войны. Там и познакомились. Вот они и давили на его сыновние чувства. Надо сказать, быстро они нащупали у каждого его слабые места. Второму приятелю они говорили: думаешь, выписался из психушки и с концами? Знаешь, наверное, что бывают еще и спецпсихушки? — Сгноим. А мне намекнули, что вся заваруха из-за меня началась, и если я вздумаю уехать — а я мог ведь запросто, я был прописан по месту учебы, — то они за меня накажут двух моих товарищей. И вот месяц мы буквально каждый день ходили, как на заклание. Они продолжали издеваться, заставляли опять подолгу ждать, пока уже все нервы истреплются, потом вызывали поодиночке. И вот что мы еще заметили по общим наблюдениям: действовали они прямо по Достоевскому: один добрый вроде следователь, второй — злой. Добрый беседы с нами ведет, убедить пытается, с наших же позиций. Вот почему вы думаете — на «вы» обращается — что то-то обстоит так-то? Ведь по этому поводу еще Кьеркегор говорил то-то и бац! — цитату, а Шестов отмечал то-то, а Зиновьев считает, что так. А вот исходя из Кантовой вещи в себе выходит то-то, а вот такую-то статью Штейнера знаете? нет? ну как же так, там вот об этом прямо написано. Выходило, что они больше нас читали запрещенной литературы. И аргументы умели привести. Не знаю, где они обучались, но в какой-то момент я позавидовал даже, думал, может, в гэбэшники пойти, проблем не будет, где книги достать. — Ага, я б в гэбэшники пошел, пусть меня научат. — Ну так, на минуту мысль мелькнула. Так что тот мужик присочинил, он на этот уровень не тянет. Хотя потом включался второй следователь, он как рявкнет и матом, мол, что ты с ним сопли разводить. И на «ты»: а ну-ка, так тебя перетак, давай все выкладывай, и прет все на тебя, страшно, кажется, что сейчас по морде врежет, еле сдерживается. А первый вроде его успокаивает и опять вежливо: согласитесь, что вы не правы. — Как же вам удалось оттуда ноги унести? — Пришлось всякие бумаги подписывать. — Какие бумаги? — Ну вроде того, что раскаиваемся, были не правы, сожалеем, пересмотрим наши взгляды. А тому, у которого родители больные, пришлось статью в районной газете своим именем подписывать. — Какую еще статью? — Ну какую-какую — покаянную. — Да, дела. — Вы простите, пожалуйста, молодые люди, что я встреваю, но слушала вас, и, честное слово, уши вянут. Ну что ж вы за мужики. Вот из-за таких, как вы, они и наглели. — Я тут вообще ни при чем. — Ну ваш собеседник. А вы его с сочувствием слушаете, вроде бы оправдывае�