Тагу (Рассказы и повести)

— Сын Беглара не станет нас убивать, — сказал крестьянин, остановивший лошадь Павле.

— Сын Беглара такой же солдат, как и другие, — сказал Павле. — Солдату что прикажут, то он и исполняет. Солдат присягу дает, — расхрабрился Павле, — за нарушение присяги его могут повесить или расстрелять. А черт! — Павле провел рукой по шее. — Чуть не задушил меня, проклятый! Как клещами сжал… Я, милые мои, пять лет был в солдатах, не вам меня учить, что такое солдатская доля.

— Я тебе не про солдатчину, а про Джвебе толкую, — спокойно возражал крестьянин, остановивший лошадь.

— Что это мы тут галдим, народ! — крикнул один из крестьян. — Айда в поле, помогать Беглару.

— Пушки грудью прикрыть хотите, дурачье! — возмутился Павле. — Пусть подставляет грудь тот, кто виноват.

— Нужда виновата, а не веселье…

— Мне тоже не до веселья, Ипполит, но я у тебя ничего не отнимаю, — огрызнулся Павле.

— Как можно отнять то, чего нет, — рассмеялся Ипполит. — Беглар отнимает у тех, у кого есть.

— Идемте, люди, бросимся в ноги гвардейцам. Это же не солдаты русского царя, это же наши дети.

— Наши дети! — хихикнул Павле и, закашлявшись, схватился рукой за горло. — Чуть не задушил меня этот наш сын. Сыновья пуля, по-вашему, слаще? Да?

— Молчи, чтоб на тебя божий гнев свалился, — сердито прикрикнула на Павле женщина с ребенком на руках. — Не думаешь, что плетешь.

— Что слышу, то и плету, — сказал Павле. — Я ни от большевиков, ни от меньшевиков не жду добра. Пропади они пропадом — и те, и другие. Вот как я думаю, милые мои односельчане. А что касается земли — так помещичью землю пахал мой дед, мой отец, да и сам я пашу чужую землю, но ни дед, ни отец не померли с голода. И я, слава богу, живу. Не слышали разве — чужое впрок не пойдет. Я и половиной урожая довольствуюсь. Чем есть чужой сдобный хлеб, лучше лизать золу в своем доме. Награбленное в горле застрянет. Нет, не хочу чужого. Боже меня от него сохрани. Кто трудится, тот себе кусок хлеба найдет. А вы идите, заслоняйте грудью пушку.

Павле выкрикивал эти слова, но никто уже не слушал его. Все ушли в поле, туда, где, как понимали люди, решалась судьба всей деревни. Павле остался на дороге один со своей пузатой кобылой. Односельчане не поверили его недоброй вести, не поверили и потому, что снаряды ничего не повредили, — так может, это просто шальные снаряды. Да и потому не поверили, что вообще не пожелали верить Павле.

На заречное поле перебрались кто на пароме, кто вплавь. Когда нужда прижмет, ни воды не боишься, ни огня, и, если надо помочь близкому или соседу, река не преграда. В другое время никому и в голову не пришло бы переплывать бурную реку. Еще недавно многим казалось, что учитель Шалва идет на страшный риск, переправляясь на пароме, а сейчас многие готовы были на бревнышке переправиться, лишь бы помочь Беглару. Множество людей собралось сейчас на заречном поле, на которое только недавно они со страхом смотрели издалека. Среди тех, кто решительно стал сейчас плечом к плечу с Бегларом, были и те, кто только недавно клял его, и те, которые еще час назад страшились крови и громко кричали, что отобранная у Чичуа земля ляжет тяжким проклятием на всю деревню. Они стояли теперь плечом к плечу с Бегларом и Иванэ, с Нестором и Гайозом. Они стояли рядом с теми, кто бесстрашно посягнул на помещичью землю и не боялся сейчас ничего. Вместе с ними был и Шалва, неестественно спокойный, словно вошедший в сговор с Бегларом. Они стояли рядом — Шалва и Беглар, как единомышленники, хотя единомыслия еще не было. Но грозящая деревне беда не могла не сблизить их.