Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

Ответила ее мать. Я представился, и она крикнула:

— Ирена, тебе Карл Уве звонит.

В трубке послышались шаги и стук.

— Привет! — сказала Ирена.

— Привет, — ответил я.

— Ты как? Что-то случилось? У тебя голос какой-то уж очень серьезный.

Ее голос, чуть хрипловатый, по телефону звучал отчетливее, видимо, оттого, что я не отвлекался ни на что другое. И от этого делался до крайности сексуальным.

— Не знаю… — проговорил я.

К такому решению меня подталкивало многое. Ведь я для нее не первый и не лучший, так? Если на то пошло, мы вообще чуть ли не в автобусе познакомились. И она даже и не думала противиться — сразу в постель улеглась, готовая на все.

— Давай, говори же, — настаивала она.

Что я такое творю? Я что, собираюсь по телефону сказать ей, что все кончено? Это трусость, подобное надо говорить глаза в глаза.

— Да нет, ничего особенного, — ответил я, — просто… Да, просто настроение такое. Ничего серьезного. Взгрустнулось, и все.

— Почему? Что-то не так? Может, по дому тоскуешь?

— Может, чуть-чуть, — подтвердил я, — но точно не знаю. Ничего, все пройдет. Завтра будет легче.

— Ох, вот бы мне приехать и утешить тебя, — сказала она. — Как я по тебе скучаю!

— Я тоже по тебе скучаю.

— Может, встретимся завтра?

Если за ней заедут около двенадцати, как в прошлый раз, порвать не получится. Потому что о таком надо говорить сразу, нельзя же пробыть с ней рядом четыре часа, может, даже в постели порезвиться, а после сразу сказать, что все кончено. А если я скажу об этом сразу, то что она будет делать, пока за ней не заедут?

— Нет, не получится. Я кое с кем уже договорился, — соврал я. — А в воскресенье, например?

— Я опять в Финнснес поеду.

— Заезжай сперва сюда! А отсюда на автобусе уедешь.

— Можно, наверное. Да, давай.

— Отлично! Тогда до воскресенья.

— Да, договорились. До встречи!

— Пока, Ирена.

На следующее утро, когда я вышел, несколько местных остановили меня и поинтересовались, как дела. Я ответил, что неплохо, и они пригласили меня в гости тем же вечером. Я спросил куда, и они сказали, ничего особенного, все по-домашнему, просто посидеть за стаканчиком дома у Эдвальда, «если хочешь, и ты приходи, выпивку нести не обязательно, у нас на всех хватит».

Я попрощался с ними и, шагая к своему жилищу, удивлялся, какие здесь все открытые, они зовут меня к себе, хотя я не один из них, и я все раздумывал, почему так. Зачем им сдался парень из Кристиансанна, в черном пальто и берете, с изощренным музыкальным вкусом, зачем им понадобилось таскать его по вечерам с собой? Дома такие вылазки пришлось бы планировать заранее, преодолевать множество препятствий, там нельзя было бы взять и завалиться к кому-нибудь домой или усесться за столик в баре к тем, с кем знаком лишь шапочно. У каждого был свой круг, а у кого не было, тот оставался один. Возможно, здесь тоже есть эти круги, но тогда, значит, они не такие замкнутые. За несколько недель, что я тут жил, это стало моим самым удивительным открытием: здесь принимают всех. Может, и не любят, но всегда принимают. Они вовсе не обязаны приглашать меня к себе, и тем не менее приглашают, причем не некоторые, а все.