На краю одиночества [litres]

Глава 39

Суд. Закрытый.

Просторная зала, в которой Анне все равно было одновременно и душно, и зябко. Холод исходил от мраморных стен, что поднимались, изгибались куполом где-то там, высоко над головой Анны. И под куполом этим распахнули крылья имперские орлы.

Свидетели.

Их много, совершенно незнакомых Анне мужчин и женщин, которые, оказавшись в этом зале, вдруг становились удивительно похожими друг на друга. Они разом сникали, терялись и разговаривали едва ли не шепотом к высочайшему неудовольствию судей.

Трое.

И все трое Анне незнакомы. И кажутся удивительно похожими друг на друга, но скорее виной тому не действительное сходство, а черные одеяния и белые парики.

Анна слушает.

Она приходит каждый день, сопровождаемая Глебом. Или сопровождающая Глеба? Она сама не знает. Но приходит и садится на жесткую скамью. Берет мужа за руку то ли в поисках утешения, то ли утешая сама, потому как он мрачен и молчалив.

Он не стал писать ходатайство.

Если бы написал, Елену вывели бы из процесса. И она, верно, ждала. Писала письма. Говорила.

О чем? Анна не знала. Она могла бы спросить, и Глеб непременно ответил бы, но она промолчала, оставляя за ним право решать самому.

Елена рядилась в черные простые наряды.

Она зачесывала волосы гладко, а из украшений позволила себе лишь серебряный перстень. Вдовий. Она умела играть с образами. И нынешний, следовало признать, был удачен. Хрупкая девушка, девочка почти. Растерянная. Потерянная.

Совершившая ошибку, но все ведь их совершают, верно? И стоит ли ждать большого ума от женщины? В чем ее вина? В том ли, что она поверила мерзавцу? Так случилось это исключительно от доверчивости.

От желания любви. Той любви, в которой ей было отказано.

Чудовищная трагедия в родной семье. И чужая, куда Елена была отдана на воспитание. Строгость сестры, равнодушие брата. Ранний брак и жестокость мужа, который оказался вовсе не таким, как Елена рассчитывала. И вновь же – непонимание. Безразличие.

Разве можно судить несчастную за то, что она хотела стать чуть более счастливой? А что любовник обманул, так разве она могла догадаться о том?

Попытка отравления?

Помилуйте, она всего-то надеялась сбежать. Знала, что брат не одобрит ее выбора…

Всхлип. И кружевной платок.

А ей так хотелось семью. Нормальную. Чтобы дом и дети – счастье женщины в детях… И вот оказывается, Димочка передал ей снотворное. Она убеждена была, что именно снотворное.

Таржицкая держалась куда как хуже. Она побледнела, осунулась. И постоянно мяла в руках платок, глядя исключительно на него.

Отвечала невпопад. И выглядела жалкою. А еще виноватой.

Были и другие. Хмурый купец, искренне недоумевавший, как вышло так, что он, человек многоуважаемый, вдруг оказался на скамье подсудимых. Он шевелил густыми бровями, оттопыривал губы и кривился, кривился…

Нет, он не желал доводить дело до смертоубийства.

Он лично вот вовсе никого не убивал. И свидетели есть, что проклятой той ночью он чаевничать изволил в компании супруги и собственной троюродной сестрицы, которая в доме приживалкою обреталась. А что уж там приказчики говорили…