На краю одиночества [litres]

Николай замолчал. И Анна молчала.

Слухи? Со слухами она как-нибудь справится.

– И то, что случилось в доме, тоже не останется незамеченным. Поэтому, Анна, готовьтесь. На вас будут смотреть. Сперва издали, с опаской. Потом осмелеют. Кто-то рискнет приблизиться. Кто-то… они не самые приятные в общении люди. А потому – терпения вам.

– Спасибо.

Что она могла еще сказать? Разве что?..

У его императорского величества Анна так и не рискнула спросить. Но Николай – это другое, он… более человек, пожалуй.

И Анна поднялась. Повернулась.

Смотреть в глаза его императорскому высочеству непросто, но она должна знать.

– Моя… мать…

– Умерла.

Взгляда Николай не отвел.

– Я все ждал, что вы спросите. Ее тело пока не предали земле. Расследование продолжается. Закрытое, само собой. Нам бы не хотелось, чтобы эту историю связали с короной.

Анна склонила голову, показывая, что понимает.

Скольких она убила? Многих.

Но она ли? Можно ли было считать эту безумную женщину в полной мере человеком?

– Результаты… если у вас будет желание… я отправлю копию. Сейчас удалось подтвердить факт убийства двухсот тридцати четырех женщин.

Цифра была какой-то… невозможной.

– Это лишь те, о которых удалось узнать, – Николай не собирался щадить Анну. И за это она была благодарна. – Полагаю, на самом деле жертв было куда больше. Так что смерть – весьма удачный поворот. Согласитесь?

Анна согласилась.

– Но как?..

– Одержимые много сильней обычного человека. А все сходятся на том, что изначально подчиненная тварь все же сумела завладеть не только разумом, но и телом. По сути Холмогорова-Ильичевская стала ее проводником в наш мир. И да, ей доставляло извращенное удовольствие убивать женщин, посягнувших на внимание ее сына. И нет, я не знаю, осталось ли в ней хоть что-то от той женщины, которую полюбил мой отец. Не знает и он. Он не будет оправдываться. Ни передо мной. Ни перед вами…

Пауза.

И тянется она, тянется. И надо что-то сказать, только Анна совершенно не представляет, что принято говорить в подобных случаях.

– Я слышал, как он играет. – Николай сорвал розу. – И когда играет, я готов отдать не то что трон, но и душу… были бы они кому нужны. Но потом скрипка смолкает, а наш брат становится обычным брюзгливым засранцем. Я пытаюсь убедить себя, что это в нем говорит тварь, рядом с которой он провел слишком много времени, но выходит плохо. В те разы, когда нам довелось беседовать, я с трудом сдерживался, чтобы не сломать ему нос.

– Но не сломали?

– Нет. Нехорошо бить больных людей.

Розу, которую протянул Николай, Анна приняла. И подумала, что княгиня ведь дышала. Там, в доме. Анна помнит. Смутно, ведь внимание ее было целиком сосредоточено на Глебе, на его руке и его дыхании, на сердце, которое вновь билось, только Анна не позволяла себе до конца поверить в чудо.

Но княгиня дышала. И целители были рядом с ней. Не сумели помочь? Или…

Хочет ли Анна знать ответ? Нет, пожалуй. Главное ведь, что никто не умрет… больше никто.

– Пусть прошлое останется в прошлом… – сказал Николай. И коснулся губами пальцев Анны. А потом ее наконец отпустили…