На краю одиночества [litres]

Под неодобрительное ворчание женщины, столь огромной, что в голову лезли мысли о нечеловеческом ее происхождении, Анна покинула палату.

Она вернется завтра. И послезавтра. И потом снова. И будет возвращаться, пока Глеба наконец не отпустят.

– Совсем стыд потеряла… – Василиса Дормидонтовна отличалась тем характерным упрямством, которое порой граничило с глупостью.

Впрочем, Анна сделала вид, что не услышала. Не хватало тратить силы… Пригодятся.

Анна направилась не к выходу, но спустилась на первый этаж, минула охрану, приставленную к лестнице, что вела в подвал.

Остановилась, делая вдох.

Замерла в надежде, что вот сейчас ее остановят. Спросят, что ей нужно и нужно ли, а она… она вряд ли сумеет объяснить, потому как сама толком не понимает, что делает здесь.

На подвал лета не хватило.

Оно осталось там, в просторной палате Глеба, привязанное к цветам и солнцу. А здесь было прохладно. Каменная кладка блестела слезой. А нити заклятий, вплетенные в нее, шевелились, будто живые. Отчасти живыми они и были. Вот коснулись Анны и отступили, признавая ее право быть здесь. И ниже.

Прежде подвалы использовали для целей куда как мирных.

Запах квашеной капусты въелся в камень. И еще колбас. А что, тихо, прохладно, весьма подходяще для кладовой, пусть и от кухни далековато.

Дорогу перегородила сломанная тумба.

– Явилась-таки? – поинтересовался дед, тумбу оседлавший, он ковырялся в ногтях ржавым скальпелем и, стоило признать, выглядел весьма соответствующе этому месту.

Светляки, конечно, поставили, но… тускло. Тесно. Мрачно.

– Не стоило?

– Это уж тебе решать, стоило или нет. – Дед отложил скальпель. – Но лучше, чтоб ты. Женщины мудрее мужчин. И видят больше. И понимают… С твоего-то станется жалостью проникнуться, а от жалости один вред.

– Стало быть, я…

– Ты женщина. И она женщина… была.

Эту комнату попытались облагородить, но не вышло. Темные стены, пусть и очищенные от плесени – запах ее ощущался довольно-таки явно, – остались темны, а ковер на полу не спасал от холода. Железная кровать, прикрученная к стене, гляделась едва ли не орудием пытки.

Помимо кровати здесь нашлось место и крохотному столику. Стулу. Ширме, за которой укрылся ночной горшок. Светляку.

Его свет был неровным, каким-то вымученным. Он подчеркивал тонкие хрупкие руки женщины, но оставлял в полутени лицо ее.

Елена сидела вполоборота. И когда за Анной закрылась дверь, спросила:

– Не боишься?

– Чего? – Анна вдохнула странную смесь запахов. Той самой плесени, которая все же осталась, но внутри камня, и человеческого тела, едва тронутого болезнью, и мочи, и гноя.

– Меня. Вдруг я на тебя нападу?

– Зачем?

– Мало ли… чего ждать от сумасшедшей. Ты тоже думаешь, что я сумасшедшая?

– Я думаю, что ты притворяешься.

Глеб и вправду ее пожалел бы. Но хватило бы его жалости, чтобы простить?