За волной океана

— А что случилось? — недоумевал Гаврилов.

— Скажи, кто отец старшины команды гидроакустиков мичмана Василия Демина?

— Живет он в Заозерной, — Гаврилов напряг память, — по улице имени маршала Буденного. Так, так... Да, воевал в пехоте. Домой вернулся с войны без ноги. А где он теперь и чем занимается, не знаю. Каюсь, что не узнал о нем у мичмана Демина.

Капитан 1-го ранга подошел к столу, достал из ящика письмо и протянул его Гаврилову.

— Прочти, тебе это надо знать...

«Простите, пожалуйста, Григорий Павлович, меня, ветерана войны, за то, что осмелился побеспокоить вас. Дело-то кровное для меня, потому и решился написать все, чем больна душа. О вас мне рассказывал сын мичман Демин, когда был на побывке. Сам я на морях не служил, на кораблях не плавал, правда, с десантом высаживался под Одессой. Было это в сентябре сорок первого года. Я, в то время минометчик, входил в состав 3-го Черноморского полка морской пехоты. Погрузились мы на эсминец «Бойкий», вместе с другими кораблями десанта (крейсера «Красный Кавказ», «Красный Крым», эсминцы «Бойкий», «Безупречный», «Фрунзе») стояли в Севастополе в Казачьей бухте. На крейсере «Красный Кавказ» находился командир высадки контр-адмирал Сергей Георгиевич Горшков, ныне адмирал флота Советского Союза. Мы, десантники, должны были атаковать с тыла фланг гитлеровских войск и захватить дальнобойную артиллерию врага, которая обстреливала город. Хорошо помню, как командир высадки десанта адмирал Горшков говорил нам перед посадкой на боевые корабли: «Моряки устроят всех вас удобно, накормят и напоят, вы будете чувствовать себя как дома. А уж там, на берегу, штыком и гранатой прокладывайте себе дорогу. Я верю, что каждый из вас до конца выполнит в бою свой долг перед Родиной. У моряков такая традиция: если погибать, то с честью, лицом в сторону врага. И вам, солдаты, храбрости не занимать». Командиром «Бойкого» в то время был Георгий Федорович Годлевский, может, знаете такого? Я потому его запомнил, что когда был ранен, то на этом корабле вместе с другими нас переправили в Севастополь, где я лежал в госпитале. «Теперь и ты, Кузьма Демин, морем крещенный, — говорил Годлевский, когда навещал меня в кубрике. — Подлатают тебя в госпитале, и прошу ко мне на корабль, будешь артиллеристом». С тех пор больше в своей жизни я не видел ни моря, ни кораблей. После госпиталя снова попал на фронт, и в сорок третьем на Курской дуге мне осколок бомбы ногу как бритвой отрезал... Ну, да что я все о себе? Вы уж извиняйте... А тружусь я в колхозе. Вася, мой сын, сказывал, что привык жить на морской границе, не мог нахвалиться своим кораблем. А тут вдруг телеграмму от его жены получил, просит меня, фронтовика, за сына заступиться. Сообщает, что приехала к нему на постоянное жительство, а его, мичмана Демина, почему-то хотят списать с корабля. Что там случилось с моим сыном? Если проштрафился, тогда у меня вопросов нет, он взрослый, пусть ответ держит по всей командирской строгости. А если хочет служить на флоте, то уважьте его просьбу. Море ему по душе, это уж факт, тут Василий чист душой. Молодость у наших сыновей, Григорий Павлович, не такая, какая была у нас с вами... Вы сами фронтовик (об этом мне говорил сын) и должны понять мою отцовскую тревогу за сына...»