Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Родная моя, здравствуйте! Мир Вам и благодать от Бога! Радуйтесь!

На днях, стосковавшись по Вас, я перечитала одно из Ваших писем Киевских и положила его около себя. И в этот же самый день, к вечеру приносят из Театра два Ваши (первые письма) — одно 20 марта, другое 30 марта. Все другие до меня не дошли, вопреки моему горячему желанию получить от Вас весть. Слава Богу, толща молчания прорезана, и я вновь услышала Ваш родной голос. Надеюсь, что и мои к Вам, хоть одно, дойдут письма!

Говорят, что можно посылать и по почте, что письма доходят, но я все еще ищу и жду оказий — гонцов.

Дорогая Елизавета Михайловна была вчера и предупредила об оказии через них. А Филипп Александрович, Деспотиссимо мой, придет сегодня и понесет это письмо к Елизавете Михайловне. Жду Деспотиссимо, чтобы он решил мою судьбу: м<ожет> б<ыть>, разрешит и с температурой 38 ходить, а м<ожет> б<ыть>, прикажет лежать, пока лежать. С температурой 38 еще и ходить можно, но она взлетает до 38,8 при утомлении, а с такой температурой уже не жизнь, а тяжкий кавардак.

Должна прибавить необходимейшее о себе: жить лежа — чудно! — для души здоровее гораздо, чем жизнь на ногах; и я должна благодарить Господа за нездешнее счастье, которое Он дает мне, посылая болезнь! И милосердная Его Десница кладет меня на перекресток тропинок: нежных, добрых, заботливых душ. Я ныне зимой в плеврите и сейчас болею по-царски! Кроме хлебушка, маслица, яичек, сахарку, приносимых непрерывно людьми, дни мои и ночи наполнены ароматом такой нежной любви и ласки! Точно Розы и Ландыши цветут непрерывно в моих комнатах и не ведают того, что их молчаливое присутствие здесь обеспечивает меня благоуханием райским.

Ах, если бы Вы приехали сюда! Но звать боюсь, боюсь быть эгоисткой и покинуть Вас на чересчур тяжкий железнодорожный путь. Ном<ожет> б<ыть>, Татьяна Федоровна (Скрябина) устроится в международном или командировочном вагоне? Тогда ехать легко (по словам проехавших этот путь) и поезда идут не так уж долго теперь. Да будет воля Господня и на это! Я не могу сообщить Михаилу Владимировичу об этой оказии — у них сломан телефон. Сообщу я о них, что знаю: Гизелла Яковлевна после трех недель заключения освобождена. Перенесла она его бодро; и дома все теперь успокоились. А отец Наташи сидит, и надежд нет на скорое освобождение его. И Наташа, и Михаил Владимирович живут больше в поезде между Посадом и Моек-вой, чем где-либо «дома». Родные они и вообще бедные люди, бедные! Ветром гонимые, преследуемые, запуганные, унылые, или жадные… и немногие, немногие, истинно уповающие на Господа, живут вопреки бурям, хлябям разверстым, исполнением заповедей Его. М.В. и Наташа из породы таковых людей, и дух их всегда светится, и светит из глаз их, звенит в голосах и в улыбках тихих, терпеливых теплится. Лиля во многом сестра Михаила Владимировича, но и кровная дочь матери своей. Милая, ласковая и умненькая; но есть печальное предчувствие о ней, тоска о ней в глубине сердца; беспочвенна она и бесправна; и там, и здесь. Не верит она себе, а чему-то в ком-то осуществленному уже и ею на время возлюбленному. Но на время и это бедная девочка! И кажется, мне, что окрепнет она по-настоящему, по-своему окрылится, лишь когда обопрется она прочно о чье-либо мужское — мужнее плечо. Хотя воли у нее и к этому нет; и даже преобладает в ней трогательная готовность одиноко — независимо и сурово — житейски пройти свой здешний путь. И к Театру тяготение еще не отжило в ней. Но театр не зовет ее, не тянется за нею, и вряд ли когда потянется; и в этом таится для нее боль. Ужасный грех совершают руководители театрами и. студиями что категорически сурово не говорят человеку правды о нем самом, в глаза ему. Наоборот, разрывая с ним художественную свою связь, освобождаясь от него, говорят ему в полутонах и полунамеках то о каких-то заморских (для него) успехах и ролях, то о необходимости его для искусства. Все это зловреднейший вздор, отравляющий молодые жизни. И чем лучше, чище душа, тем яд этой лжи проникает глубже в их существа. Ох, этот яд эстетики и возможности творчества! Теперь все уже совсем с ума сошли на этом. Как блины в былое время, пекутся театры, студии, с все новыми горластыми плакатами — программами. И как мыльные пузыри, лопаются они, взрывая на воздух народные миллионы. То же и в живописи, и в музыке.