Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

Эго было похоже на Ванжи во всех смыслах, но она не обладала стальными нервами. Эту мне захотелось обнять. Наверно, любой когда-нибудь, рано или поздно, чувствует сильное влечение к чему-то столь сладкому и отвратительному, что гарантирует полную деградацию. Мне хотелось повалить ее и попасться в эту горячую и опытную ловушку, стоившую жизни четырнадцати мужчинам. И к тому же есть прекрасное рациональное объяснение. Это способ заставить ее доверять тебе, парень. Давай, вперед, убаюкай крошку. Это сократит твою жизнь лишь на девять минут. Ты уже взрослый. Женщина есть женщина есть женщина[13], и кто заметит разницу?

Ты заметишь, Макги. И запомнишь ее надолго.

Но ей требовался какой-нибудь жест. Ей нужно было как-то убедиться. Так что я сел, придвинулся к ней, обнял и прижал лицом к шее.

— Все будет хорошо, детка.

Она тяжело дышала и вздрагивала. Она вылезла из ночной рубашки, кожа американской модистки была нежной, как шепот, и необыкновенно горячей. Она крепко прижалась ко мне и сказала:

— Спеши, милый. Ах, Джи, я уже почти готова, я сейчас кончу.

— Нет, солнышко. Давай подождем и сделаем все как следует. У меня есть некоторые представления о том, что все должно быть в свое время и на своем месте, так будет гораздо лучше. Куда нам спешить? Вот сойдем с этого корабля, где одни нервы, спокойно скроемся и будем проводить целые дни в постели.

— Но ведь можно и то и это.

Я знал самый быстрый способ остудить мой пыл. Маленькие толстые губы вызывали у меня брезгливое отвращение. Так что я поцеловал ее достаточно долго и крепко, чтобы размазать их по зубам и чуть не сломать ей шею и ребра. Она запыхтела, словно маленькая топка, когда я ее отпустил, поднял с кровати, развернул и шлепнул сзади, изображая пистолетный выстрел.

— Эй! Ой!

— Иди к себе в кроватку, детка.

Она поворчала, но, оказавшись в своей постели, хихикнула:

— По крайней мере, я доказала, что ты не голубой, солнышко.

— Постарайся заснуть.

Я знал, что утомление от пережитого страха возьмет свое. И, дав ей достаточно, как мне казалось, времени, встал, быстро и молча оделся. Наклонившись над ней, я услышал медленное и глубокое посапывание, тихое, доносившееся из глубин сна. Я запер за собой дверь и ушел.

Мейер, потягиваясь, открыл мне дверь. В своей полосатой зелено-черно-оранжевой пижаме он напоминал циркового медведя. Зевая и вздыхая, он уселся к свету и прочел признание Дел. Он был так поглощен этим, что, казалось, не замечал моего присутствия. Закончив, он снова сложил его, сунул в конверт и положил во внутренний карман пиджака, висевшего в шкафу костюма.

Повернувшись ко мне, он нахмурился и сказал:

— Слишком абсурдно, Трэвис, упрощать ее действия, пытаясь выразить их в терминах морали. Злость. Бессердечие.