Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

Чуть позже я поднял голову и заметил толстого туриста, нагнувшегося над ее столиком, склонившегося к ней и что-то говорившего. Огни столовой вспыхивали яркими бликами на его потной и лысой голове. Она не обращала на него ни малейшего внимания. Он слегка покачивался и с пьяным видом продолжал настаивать. В конце концов она подняла голову, словно только что заметила его. Поманила его поближе. Положила руку на шею, пригнула к себе и что-то пошептала на ухо. Шептала она секунд десять. Он так и отшатнулся. Она спокойно наблюдала за ним. Он, пятясь, налетел на официанта, развернулся и пошел обратно к своему столу. Протопал совсем близко от нас. Побледневший, с открытым ртом. И в глазах у него было такое выражение, словно он только что на мгновение заглянул в ад и тут же обратился в веру.

Он сел, поковырялся в тарелке, а потом ушел.

Когда я в следующий раз поднял голову, ее уже не было.

Ровно в половине одиннадцатого она постучала в дверь, выходящую в коридор. Быстро вошла, бросила большую белую сумку и голубой пакет на кровать и бросилась ко мне в объятия, крепко обхватив руками за талию. Она дрожала — мне кажется, наполовину наигранно, наполовину всерьез. Она тесно прижималась и шептала:

— Милый, милый, милый. Теперь я спасена.

Я мягко разжал ее руки и отступил:

— Тебе не следовало забирать ничего из вещей.

— Но я знаю это. Я и не забирала! Не злись на свою Делли. Я теперь твоя, милый. Я просто купила кое-что из мелочей, всякую ерунду, только самое необходимое, милый, и еще этот пакет, чтобы сложить то, что не влезет в сумку. Она тоже новая. Он весь мой гардероб знает. Он такой. Он там все найдет, и сумочку мою, и документы, и все деньги, какие у меня остались. Он обнаружит, что единственное, что исчезнет, — это моя ночная рубашечка, и заметит, что она была для сна приготовлена. Она в голубом пакете, милый. Он увидит, что я даже то любимое платье не взяла, что с витрины купила, и поймет, как я была расстроена. Я даже свои милые часики сердечком на тумбочке оставила. И постель разворошила, словно заснуть пыталась. А записку я к подушке приколола. Написала, как ты велел, милый, что услышала по радио про Ди-Ди, и Тами и поняла, почему он так странно себя ведет. Дверь надо ключом закрывать, так что мне ее пришлось незапертой оставить. В общем, я сложила записку и приколола вот так. И написала, что не могу больше жить с сознанием того, что мы наделали. Ох, да у него никаких сомнений не возникнет! Так что вот я, здесь, вся твоя, без гроша, лишь с этой одежкой, в которой меня так не поймают. Я ее специально купила, чтобы самой на себя не походить. Видишь? Короткая зеленая юбочка, эта закрытая блузка, и чулочки совсем детские. Давай я тебе все вместе покажу. — Она бросилась к своей новой сумке, вытащила расческу и уселась перед зеркалом. Вытащила шпильки, распустила волосы и, кусая губы, расчесала густую светлую шевелюру. Потом сделала «конский хвост» чуть набок, так что он спускался на правое плечо. Обвела губы розовой помадой. Надела новые темные очки в шикарной оправе, встала и повернулась ко мне, улыбаясь в ожидании оценки.