Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

В Киеве у меня гостит мой дорогой друг Борис Федорович Голицын[511]. Он прибыл утром из Житомира, а вечером я неожиданно был обрадован приездом брата Владимира из Петербурга. Он едет в Яссы[512] заведовать отделением Красного Креста в этом городе. Во время войны он безотлучно пробыл на этой должности. Труда и забот у него была масса. К чести его, надобно сказать, что он все это делал просто, естественно, желая только принести посильную пользу делу, по окончании которого настоял, чтобы ему не было дано никакой награды. Вообще, думая о Володе, которого я 20 слишком годами старше, мне отрадно сознавать, при способностях его, то честное и похвальное направление, которое руководит всеми его действиями. Бог наградил его семейным счастьем, и в этом отношении он являет пример отличного семьянина. Вечером, вернувшись из оперы около 11 часов, пока мы все пили чай в уютной моей турецкой комнате, приносят штук пять телеграмм. Я их получал ежедневно до 20 и более, все касающиеся передвижения войск, эвакуации больных и проч. Занятый веселым разговором, я положил телеграммы нераспечатанными около себя; жена моя берет одну из них и распечатывает, говоря, что, может быть, нужная; я замечаю смущение ее и, схватив телеграмму, читаю уведомление В. М. Милютина[513], что государю угодно назначить меня командиром 13-го корпуса, на место Гана[514], с сохранением должности генерал-губернатора, которую временно исполнять имеет генерал Чертков[515].

Можно себе представить впечатление, произведенное на нас всех этою неожиданною вестью. Я не мог скрыть своей радости и выехал бы на другой день, если бы не счел нужным в ответной моей телеграмме г. Милютину, с изъявлением моей готовности принять новое назначение, испросить указаний государя: дожидаться ли мне прибытия Черткова для передачи ему дел или же ехать немедленно в армию. Вскоре, при виде доброй жены моей, мне стало даже совестно порывам моей радости, и мы начали обсуждать вопрос о снаряжении меня к отъезду. Впрочем, вскоре жена со свойственными ей во всех важных случаях в жизни самообладанием и рассудительностью смотрела уже на мое новое назначение, как на средство нового проявления моей деятельности на пути долга и военной чести.

14, 15 и 16 сентября. Все эти дни проведены в суете невообразимой. Лишь только 14-го числа разнеслась по Киеву весть о моем назначении, как дом мой не переставал до отъезда наполняться посетителями всех сословий с истинно трогательными изъявлениями сожаления о моем отъезде и сочувственными пожеланиями мне счастья на новом поприще. Мне совершенно неизвестны были причины удаления генерала Гана от командования 13-м корпусом; я недоумевал тоже о поводах к моему назначению: была ли это мысль собственно государя или действовало тут постороннее влияние. Отчего назначение это не последовало раньше, при сформировании корпусов; я бы имел тогда возможность до открытия еще кампании ознакомиться заблаговременно с вверенною мне частью и, особенно, с новыми порядками и реформами в войсках, ряды которых оставил более 15 лет. Несомненно, что, когда составлялись перед войною списки корпусных командиров, имя мое не было включено. Сборы мои к походу были весьма несложны: не было времени обзаводиться всем нужным. Камердинер мой Семен, служивший мне более 10 лет, отказался ехать со мной в армию, а потому я взял с собою отставного унтер-офицера Егорова, заведующего лампами при доме, который заменил мне во все время пребывания в Турции и камердинера, и дворецкого. Имущество мое состояло из двух чемоданов и казачьего седла. К небольшой имеющейся у меня в наличности сумме 500 рублей я занял 11/2 тысячи, а жена моя взялась отправить мне впоследствии все, как нужное для хозяйства моего, так и теплую одежду, с адъютантом моим Миллером, который впоследствии должен был ко мне приехать. С собой решился взять только адъютанта моего Скарятина, и брат Володя должен был доехать со мною до Ясс.