Наш знакомый герой

— Ну конечно.

В общем, посоветовала откупиться свечкой от господа бога. Я стала  с о о б щ н и ц е й. Туча, когда говорит о сообщничестве, не имеет в виду этого случая, она о нем просто не знает, и я не уверена, что когда-нибудь наберусь сил рассказать ей. Но суть наших отношений она улавливает верно.

Я сознательно, хоть и содрогаясь, переступила некую черту, за которой сопротивление было бы немыслимо, подчинилась. Конечно, была мною тут же пущена в ход жалость к себе, сомнительная надежда на то, что после свадьбы я постепенно приберу Виктора к рукам, научу его быть честным. Я была уверена, что только во имя чистого будущего сыграю разок в сговорчивую мягонькую самочку, но вот потом…

Я не знала, что порядочный человек не должен соглашаться хоть на время играть подлеца. Грим — он вообще портит лицо. Мойте руки перед едой, не притворяйтесь хуже, чем вы есть, потому что не так уж вы хороши сами по себе, чтоб брать, как подарок, навязанные вам недостатки.

Вот какая счастливенькая невеста получала поздравления, вот какой счастливенькой женой она встала наутро.

Но замужняя женщина — это замужняя женщина. Она имеет вес в глазах общества, она вступает в заговоры с себе подобными против одиноких и  д р у г и х  женщин. Не думаю, чтобы все женщины вступали в брак такой ценой, как я, но платить приходится всем. Потому замуж скорей выходят и сравнительно счастливо в браке пребывают (на взгляд окружающих) не самые умные, не самые красивые, не самые тонкие и честные. Я понимаю, о чем кричит совершенно справедливо озлобленная Туча:

— Как я могу винить детей, если вижу их родителей! О, кто бы запретил некоторым размножаться! Они портят человеческую породу.

Да что там говорить, если я сама повинна в том, что моя дочь не такая, какой могла бы быть. Дело в том, что аборт не прошел для меня даром. Моя Ольга родилась ослабленной, с родовой желтухой, из-за которой младенцу сразу после рождения делают переливание крови. Ну а кто не знает о том, что растить и воспитывать физически слабого ребенка совсем не так просто, как здорового? За время болезни приходится потакать его капризам, всячески ублажать, так что, когда он вроде бы и здоров, трудно перейти к строгости и иному тону. У меня горло сводит от любви и жалости к этому хилому существу, моей Ольге, когда я слышу ее больнично-гигиенический лексикон, состоящий из таких слов, как «организм», «усвояемость», «бациллоноситель».

Зато у моей дочери была немецкая коляска за шестьдесят рублей, пять шерстяных костюмчиков всех цветов радуги, которые она могла прекрасно мочить вместо обычных ползунков, а на ее счете в сберкассе лежат две тысячи.

Бедные мы с ней, бедные! И об этом, к счастью, знаю не только я. У меня с Виктором, кроме сообщничества, есть еще одна связь, которая гораздо крепче привязывает меня к нему, которая позволяла мне в свое время надеяться на лучшее. Это его родители. Я не зову тетю Липу и дядю Ваню матерью и отцом, мне вообще не дается фамильярность такого рода, но люблю я их так, что, глядя на них, примиряюсь с жизнью. Оба они те, кого с нехорошим оттенком в голосе принято называть работягами. Они работали на заводе, не покладая рук работали дома и всегда всем были довольны. От неумения ловчить они не выработали себе даже максимальной пенсии и отдельной квартиры. Завод дал им комнату в новом доме, чтоб свою старую они могли оставить Виктору, — вот и все. Но ведь дело в том, что они и не просили квартиру. Они вообще по возможности ничего не просят.