На Васильевский остров… [litres]

Дочка отзывается во мне каждый раз, когда я вспоминаю Юлю, легшую мне на душу еще одной непоправимостью. С Юлей мы по-прежнему изредка перезваниваемся – она постепенно вернулась к тону заигрывающего поддразнивания, я – к благодушной снисходительности с подтекстом. Но голос ее – невероятно прежний – по-прежнему заставляет сжиматься мое сердце, и, повесив трубку, я довольно долго ощущаю тупую боль в груди. Я мог бы ее, Юлю, ампутировать, но ведь на то мы и люди, чтобы мучиться безо всякой пользы. Вообще-то мне запрещено волноваться, но избегаю я говорить с ней о прошлом не поэтому, а исключительно потому, что этого избегает она. Правда, сразу после той исторической встречи я успел ей ввернуть, что, разрушая ее жизнь, я служил лишь орудием обожаемой ею любви. Затеяв основать брак на любви, М-культура додумалась тем самым впрягать в повозку даже не трепетную лань, а бенгальского тигра: любовь, как все наркотические переживания, безразлична ко всему на свете, кроме собственной подпитки. А семейные наркоресурсы иссякают очень быстро, потому что семья, как и любая реальность требует прежде всего ответственности. «Если семья не приносит радости, так лучше пусть ее совсем не будет», – не удержалась от шпильки Юля, и я поспешил поставить ногу в приоткрывшуюся щель: «Радость должна быть следствием какого-то достижения. А если она сама становится собственной целью, ее уже ничем не достичь. Невозможно пообедать с аппетитом, если ты не голоден». – «Да перестань ты – все достигается радостью!» – «Что – египетские пирамиды, Сикстинская капелла?!. Все достигается служением!!» – «Служением достигается тоска. Правда, любовь без ответственности, я теперь тоже знаю, как называется, – блуд».

Ей наверняка хочется и дальше меня поддразнивать – ее умиляет, что я способен заводиться из-за фантомов, но – ну меня к черту, раз уж я, кажется, и впрямь пошатнулся здоровьем. Когда на твердом немецком ложе под неровным светящимся почерком моего сердца, подколотый каким-то транквилизатором, я прикрыл глаза, мне навстречу, все увеличиваясь, поплыли редкие, вкривь и вкось понатыканные желтые кривые зубы, и вот я уже между их мерзким редкоколом вплываю… Я так и не узнал куда. Но теперь, когда я начинаю впадать в дрему, эта кособокая костяная крепость довольно часто маячит передо мною, но войти в нее мне пока что не удается.