На Васильевский остров… [litres]

И оставить его одного в квартире, где все пропитано маминым присутствием, я тоже боялся зря: он каждое утро писал ей длинные письма, сортировал реликвии, потом садился за итоговый труд своей жизни об экономии всего на свете. Я навещал его практически каждый день; голос у него был убитый, но никаких надрывов опасаться не приходилось. «Когда человек умирал, у евреев было принято говорить: благославен судья праведный», – каждый раз с суровой значительностью сообщал он мне, и я безнадежно сожалел об утрате фантомов, позволявших человеку мириться с утратами. Я долго не мог собраться с силами выбросить две вишенки, подвешенные мамой у своего изголовья и уже превратившиеся в бурые сухофруктинки. А отец однажды без долгих слов взял и смахнул их в помойное ведро. И вынул из последней маминой книги заложенные в нее очки тоже он, а не я, мне это было страшно сделать – словно отключить реанимационную машину.

Лишь забегавшая убрать-постирать Катька вызывала у него кратковременный приступ рыданий, но тут ее всегдашняя готовность слиться в экстазе служила чересчур уж соблазнительной провокацией. От обедов ее отец все-таки отбился, уверив ее, что самообеспечение его все-таки развлекает. Благодаря нынешнему разнообразию цен у него появилась возможность семенить из лавки в лавку в поисках совершенства – максимальной дешевизны. В своих скитаниях он начал приглядываться к конкурирующим старушкам – «так много с палочками…» Отобрав пару самых беспомощных, он принялся, как тимуровец, таскать им хлеб и молоко. Я еще раз убедился, что, когда дело касается реальностей, а не фантомов, мой отец самый хороший человек, которого я когда-либо встречал. Но, увы – или к счастью, – фантомы для нас важнее хлеба.

Тем не менее сегодня я переношу ежедневную тридцатиминутку лжи почти без раздражения – теперь мне по-настоящему претит только ложь из алчности, а ложь из слабости, из страха… Наверняка и я такой же. А отца до пресечения дыхания ужасает в России все, через что когда-либо может выразиться ее сила, все – от армейской дисциплины до чувства национального достоинства. Зато постоянный сбор компромата дает ему еще одну жизненную цель. И слава богу. Чем бы дитя…

Поскольку даже самое тяжкое горе не сумело превратить отца в эгоцентрика, за него можно было немного успокоиться. Более неожиданно повел себя Дмитрий – прекратил пить и истекать завистливой злобой и действительно отбыл в Израиль с безмятежным сынишкой и недобро ироничной женушкой в окружении выводка черных сумищ, которые онемевшая Катька целый месяц набивала одеялами, половиками, свитерами, словно они ехали не к Средиземному, а к Баренцеву морю, – пришлось забраться в порядочные долги. Тем не менее в отбывающем на историческую родину таборе Дмитрий смотрелся еще одним из самых недогруженных, – казалось, евреи вновь обратились к кочевому образу жизни.