На Васильевский остров… [litres]

Под обрывом очередью лазурных вспышек просверкало море – и я оказался в британской Индии. Наш кондиционированный аквариум мчался бульваром, обрамленным белокаменными домами с привкусом восточности – то аркады, то… Не успевал заметить что. Зато глаз успел схватить, что многосложные стволы деревьев сплетены из слоновьих хоботов, а ветви, обсаженные лакированными листочками, заключали в себе столько изгибчиков, словно никак не могли решить, в какую сторону им расти. Вдруг услышал: Яффо… Чуть ли не здесь, согласно самой главной правде – легенде, Наполеон пожимал руки зачумленным.

Я выскочил наружу. Европейского вида публика спешила и прогуливалась, азиатского – торговала. Все как у нас.

Я поспешил в гору – возбуждение всегда побуждает меня переходить на рысь. Оказалось, панцирность пальм, разваливающихся веером на макушке, возникает из-за того, что отсыхающие лапы слой за слоем отсекают, как на капустной кочерыжке, а пальмы необрезанные со временем начинают утопать в сонных гривах, как старые мудрые львы.

На вершине холма у желтокаменного собора мне предстала коренастая раскрашенная статуя в мундире и треуголке наполеоновских времен. (То-то Юля бы захлопала в ладоши… А уж Катька!..) Проникнув в улочку-коридорчик за спиной собора, в сопровождении двух теней я оказался в уголке Тысяча И Одной Ночи, выбравшись из которого, я узрел под ногами неторопливое море, а впереди – панораму некоего Рио-де-Жанейро. Впрочем, шагать к нему пришлось захламленным берегом, перебираясь через крошащийся бетон мола, изгрызенный зубами времени, обшитый могучими швеллерными сваями, с которых отваливались могучие пласты ржавчины. Грязная пена, набившаяся в угол, напоминала овчину. Солнце сияло вовсю, но ветер на берегу был скорее прохладный. Народ почти не загорал, а не купался так и вовсе никто. Арабчонок в шортах поднес к губам полупустой пузырь пепси, и он отчетливо загудел на ветру.

Катькин фантом витал рядом, а Юлин двигался по соседней улице. Я бродил по Тель-Авиву до темноты – я понимал, что своим присутствием лишь создаю Дмитрию дополнительные унижения. Я уже не мог ступать на свои артрозные ступни и старался переносить тяжесть на их, так сказать, ребра, словно подщетиненный очарованный странник. Я обошел и открытую солнцу и ветру набережную со скромными, но элегантными небоскребами, и утопающие в зелени узкие улочки белого субтропического городка, многократно подпоясанного ленточными балконами (любимый строительный материал массивных оград – галечно-цементный козинак). Попутно убедился, сколь трудно было бы строить национальную еврейскую культуру – формировать фантомы ее деятелей на чужбине, когда нет возможности называть улицы именами Бялика и Черниховского. Для истинного, то есть антиго-сударственно настроенного интеллигента многовато сионистских вождей, но – без этих генералов и министров не было бы и того целого, внутри которого только и возможна монументальная пропаганда личностей истинно Великих – фантомотворцев.