Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Памятуя о публике в надвигавшемся сумраке, Кристи опустил трубку пониже, склонил к ней голову и сделался похож на человека, беседующего с собственным сердцем.

“Мы слишком стары для трагедии, – произнесла Анни. – И прощать не за что”.

(Наиболее выгодная наблюдательная точка и самая близкая к истине версия – у миссис Прендергаст в почтовом отделении. У нее было чутье телефонистки и безупречное знание тембра секретности в человеческом регистре. По первым трем словам в любом разговоре, шедшим по проводам, умела она различить, стоит ли этот разговор слушать. Она улавливала в человеческом голосе музыку томленья и, сидя в наушниках, чувствительность к звуку развила в себе, как у слепцов, – способна была слышать то, что бежало по проводам, и сейчас, закрыв глаза и разъединив все остальные линии, так и делала, покинув тело и посредством слуха отправившись в путь – за полвека до того, как это станет обыденным. Миссис Прендергаст слышала все. И после осталась верна строгим почтмейстерским обетам молчания и никому ничего не говорила, пока не рассказала. Некоторые истории слишком хороши, чтоб не поведать их, – таково было оправдание в Фахе. Она выложила эту историю своей сестре в Дублине, решив, что три сотни миль – безопасное расстояние, чтобы вытряхнуть кота из мешка, но недооценила, до чего шустры у того кота лапы: байка отправилась в обратный путь тем же вечером, когда та сестра поделилась услышанным с подругой из баечных трясин Алленских болот[123], и миссис Прендергаст недооценила не только хитрость самого кота, но и блох вымысла, каких тот кот нацеплял по дороге. Когда две недели спустя Мари О Донахью, опершись о конторку, громким шепотом сообщила миссис Прендергаст, ты не поверишь, этот электрик, у Кроу который, Кристи, отсидел в мексиканской тюрьме, видел, как аллигаторы валяются на солнышке среди песчаных берегов, его соблазняли гологрудые красотки с черными волосами и синими татуировками, втюрился по самое валентинное не хочу в жену какого-то лавочника, оказывался на мушке – или же на кончике ножа, а еще находился в розыске аж в трех разных местах, да за такое, что я б не стала повторять, – миссис Прендергаст пришлось отбиваться от обвинений и изложить авторизованную версию.)

Пришла ночь, прилетели мыши, Суся тихонько взялась за розарий – всего разок, Дева Мария не обидится. У ног Дуны фыркал Джо – то ли принюхивался, то ли хихикал в глубоком песьем сне, – более же не доносилось ни звука.

Как я уже, кажется, говорил, в ту пору телефонные разговоры бывали коротки, а потому мы ждали, что этот вскоре завершится. То, что не завершался он, уже свидетельствовало о чем-то эпохальном. Розарий начался и закончился. Для подкрепления, если понадобится, имелась еще и литания. Суся взялась за вязанье и впотьмах навязала еще сколько-то, а Дуна – в тех пределах, в каких позволяли размытые темнотой очертания доски, – все двигал и двигал дамки, заметил зевок, которого не случилось на деле, и разок перепрыгнул свою же шашку и объявил победу, но потом вспомнил, что белыми играет он сам.