Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

– Я помню, – произнесла она.

– Мы следили за занавесками – вдруг шевельнется.

Она не сказала, что стояла внутри в одной ночной сорочке. Не сказала, что от уличной серенады в ее честь, как в книгах, сердце у нее затрепетало. Но сообщила все это взглядом. А затем ее осенило.

– Ты ему рассказал.

– Пришлось.

Она поморщилась в улыбке, и в глазах ее пробежала волна.

– Простите.

– Ничего. Он же твой друг.

Я поведал ей, что он о ней расспрашивал. Но она разговор не поддержала и не спросила, что́ он говорил, и ни разу не нарушил я правила нашей договоренности и не спросил, можно ли ему повидать ее. Существовала граница, и я к ней не приближался. Когда б ни заканчивал я говорить о нем, Анни суждений не выносила. Она слушала. Все впитывала, но ощущалось так, как бывает, если знаешь, что дочитываешь последние страницы толстой книги и последние эти фрагменты нужны, чтобы дополнить картину.

И оно случилось в доме у прародителей несколькими вечерами позже.

В саду, где-то между закатом и появлением бархатных летучих мышей, в самом разгаре был шашечный турнир. К этой игре Дуна питал неистощимую страсть. Играл быстро и находил извращенное удовольствие в повторах ошибок из предыдущих игр, какие распознавал через миг после того, как совершал. Еси-небеси. У него было две дамки на одну у Кристи, и шашечная доска в эндшпиле утратила свои линейные габариты и превратилась в некое текучее преследование, какое могло бы продолжаться вечно, если б не затрезвонил телефон.

Официально Суся турниром не интересовалась, но заняла обзорную позицию и посматривала за игрой мужа под метрономное вязание, какое уже не требовало Сусиного внимания. Когда зазвонил телефон, она закончила ряд и отложила спицы. В те дни время все еще сохраняло эластичность, а потому к телефону не бегали. Он продолжал звонить, пока до него не добирались. Либо новости из Керри, либо сообщение для кого-то из соседей. Дом служил почтовым отделением до востребования, где можно было оставить реляцию, на полочке возле аппарата имелся блокнот с неочиняемым огрызком карандаша, и Суся развила у себя привычку подносить левой рукой карандаш ко рту и слюнявить его языком, готовясь записать вести, пока правая рука ее снимала трубку.

Оказалось, что записывать ничего не понадобится. Наружу, в благодатную Калифорнию того вечера, донеслось Сусино Алло, а затем более громкое Алло; бабушкин голос проникал вдаль по телефонной линии, словно бы навстречу звонившему, а следом ее Да и Все верно, после чего она положила трубку на полочку, оставив связь нараспашку, уязвимой, как младенец на спине, вышла наружу, трепеща, как это бывает во всех событиях сердца, не только в старости, и сказала Кристи:

– Это тебя.

Три головы повернулись к ней.

Суся ответила на безмолвный вопрос, кратко дернув подбородком. А затем, словно впереди у него целая глава, словно возникла она в глубине его глаз целиком, Кристи встал из-за игрового стола и ушел в дом.