Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

Отыграв, мы пошли в раздевалку при бассейне, приняли душ и уселись в сауне. Все, за исключением нас с Нильсом Эриком, были бледнокожими, у многих спина и плечи были волосатые, усыпанные веснушками, поэтому, когда они расхаживали там голые и поддразнивали друг дружку, мне казалось, будто они принадлежат иной расе. С меня еще не сошел летний загар, и лишь под плавками кожа осталась белой. Ни на спине, ни на груди, ни на руках у меня не росло ни единой волосинки, только едва заметный пушок, а спина была прямой, как столб, а не широкой и бугристой, как у них. Не говоря уж о руках — мои были тоненькими, как прутики, а у них больше походили на ствол дерева. И груди — плоской, как доска, по сравнению с их бочонками. Нет, их тела тоже не были образцовыми: у многих имелся жирок на талии и по бокам, ни у кого не наблюдалось ни четко очерченных грудных мышц, как у настоящих спортсменов, ни «кубиков» на животе — до всего этого им было далеко. Сила — вот что, насколько я понял, вызывало у них уважение. И неважно, нависает ли у тебя живот над ремнем и нарос ли двойной подбородок.

В сауне мы расселись по трем лавкам, кто-то открыл пиво, и вратарь, Хуго, предложил пива и мне.

— Мне вообще-то работать вечером, — заколебался я. — Но одно можно.

— Вот и хорошо, — он протянул мне бутылку.

Из горлышка шел парок, зеленое стекло холодило руки.

— Вечер вчера удался! — сказал он.

— Да, это точно, — согласился я.

— А вы с Иреной спелись, да?

Я улыбнулся, но с ответом не спешил.

— Мы тебя видали! Во шустрила, а, неделя на севере — и наш Карл Уве уже девушку завел!

— Приезжают и наших женщин уводят! Вали давай обратно на юг, сёрланнец! — подхватил другой.

Они хохотали, я тоже.

— А вот Пиноккио знай себе танцевал. — Хуго посмотрел на Нильса Эрика.

Пиноккио! Вот на кого он был похож!

— Да, — сказал Нильс Эрик, — танцевать я люблю. В свое время я в танцевальную студию долго ходил!

Они посмотрели на него и неуверенно заулыбались. Я рассмеялся. В сауну вошел Стуре. Он махнул на одного из сидящих полотенцем, чтобы тот сдвинулся и уступил ему место. Стуре был худым и не таким плотным, как другие, хотя но и тощим его было не назвать, мышцы у него имелись. Бородатый и лысый, держался он уверенно. Я опасался, что он, учитель, окажется среди них человеком второго сорта, но, едва увидев его рядом с ними, я понял, что все иначе.